Тусклы мои мертвые глаза, но вокруг сияние, как свет, который, как я верил в детстве, приведет меня в рай. Оно приближается, краснеет, обретает воплощение и облекается сильным жаром. Преображение продолжается, силуэт остывает и сгущается в существо, каких я никогда не видел прежде, не читал в книгах. Это чудовищное зрелище. Я хочу крикнуть, но губы у меня зашиты наглухо. Хочу закрыть глаза, но веки у меня пришиты нараспашку.
В одной из многочисленных рук зверь держит нож — длинный изогнутый кинжал с жестоко иззубренной кромкой. Толстая рукоятка сделана из кости, на ней вырезаны сонмы крошечных черепов. Лезвие блещет светом, как луна, отраженная в море. Это ритуальный нож, а я — жертва.
— Больно не будет, — говорит мне зверь.
Заносит лезвие высоко над моей грудью, и я, наперекор швам, распахиваю рот и кричу.
— …Подвергают их тридцати двум отдельным проверкам, вакуумируют в пластиковых пакетах, хранят на обширных холодных складах в ключевых точках по всему миру, а затем распространяют по мере необходимости в рестораны. Когда груз прибывает на место, наш персонал следует двадцати четырем пунктам инструкции, как распаковывать, готовить, жарить и солить, прежде чем подать продукт потребителю в течение трех минут после приготовления. — Он вновь глянул мне в глаза. — И в конце этого потрясающе требовательного и сложного любовного труда, в который вовлечены тысячи работников по всему земному шару, картофель оказывается у вас в руках… И тут начинаются наши беды. — Он театрально вздохнул. — Если хоть один потребитель уходит отсюда с чем угодно, кроме чувства глубокого удовлетворения, репутация «Бургера Бургера» запятнана, а ваши настойчивые связи с анархистами, намеренными учинять беспорядки, угрожают не только нашему имени, но и самому бизнесу — и вашей занятости. — Он схватил со стола стопку бумаг и потряс ими у меня перед носом. — Мы уже получили десятки жалоб относительно вчерашнего нежелательного инцидента, а после сегодняшнего ожидаем получить еще больше. Мы возлагаем ответственность на вас и ваших друзей. Попросту говоря, вы не цените свое место здесь и должны развивать свою карьеру в другом месте.
В мозгу сделалось пусто. Я не знал, что сказать, и в отсутствие содержательной мысли выдал мутный ответ:
— Странствие — свобода, — сказал я. — И лишь работа сковывает нас.
Младший управляющий покачал головой и отпустил меня со словами:
— Считайте это официальным предупреждением.
Снаружи меня ждала Зоэ. Она подслушивала за дверью. Увела меня к холодильникам и сказала:
— Не выношу этого хмыря. Кто-нибудь должен сунуть его головой во фритюрницу и подать на булочке.
— Он просто делает свою работу.
— Он отвратительный, злобный, тупой мальчишка. Повысить его в должности — все равно что выдать младенцу топор. И он теперь угрожает тебе увольнением! — Она заглянула мне в глаза — с вертикального расстояния примерно в два фута. — Ты тут один мне нравишься. Ты уйдешь — я тоже уйду.
Я относился к ней как к почетному ходячему. Как она одевалась, как физически выглядела, какие у нее были особые жесты, общий настрой, склонность к одиночеству — все могло намекать на недавнее воскрешение. Она, конечно, была живцом (никаких иллюзий у меня на этот счет не имелось), но ближе мне, чем кто бы то ни было.
Мы с ней много разговаривали. Не помню, месяцы или годы, поскольку события слипаются позади меня в единый бугристый комок времени, но разговоров состоялось изрядно. Если удается привлечь и удержать внимание ходячего, из него получается хороший слушатель, а Зоэ я слушал часто. Она рассказывала мне о своем одиноком детстве, разведенных родителях, сверхнормальных молодых людях, сверхстремных молодых людях, о страсти к абсенту, серебряным украшениям, авиакатастрофам, Шелли, черному лаку для ногтей, Лавкрафту, бархату, сигаретам «Мальборо», вампирам — и еще сотне других названий, веществ и мыслей, какие не значили для меня почти ничего.
Но последние несколько дней сложились иначе. Она слушала меня. И это продолжилось.
— Меня в пятницу выгоняют с квартиры, — сказал я.
— Ужас какой!
— Переживу.
— Где будешь?
— Посплю на улице. Со мной такое бывало.
Она вновь дотронулась до моей руки, но убрала ее прежде, чем мне стало неуютно. Словно понимала мой страх.
Фраза Глада не давала мне покоя. Преследовала до конца смены, допекала мне, пока я переодевался, шла за мной по пятам к кладбищу.
В позднем вечернем сумраке я опустился на колени перед могилой родителей. Весь день шел сильный дождь. Трава вокруг надгробия отяжелела от влаги, почва там, где влагу начало подмораживать, была холодна. Я хрустел руками и коленями по земле, от стужи немела кожа. Мне было все равно. Я довольствовался тем, что оказался рядом с отцом и матерью, в этом утешительном месте.
