Он убрел прочь от орг
Бородач миновал вход и забрался в первую вагонетку ближайшего состава. Смерть купил пару билетов у человека, чье лицо напоминало картину Арчимбольдо[34], мы протолкались через турникет и уселись в хвосте. Резкий рывок привел вагонетки в движение, я оглянулся посмотреть, как актер-скелет пережил столкновение. Он непринужденно шагнул назад, после чего вновь принялся докучать публике. Состав покатился и бухнул в пару черных деревянных дверей, что перебирали клешнями проезжавшие вагонетки.
Свет улетучился, звуки притихли. Смутное, странное эхо музыки и голосов, тарахтенье и визг колес. Я предвкушал резиновые скелеты за грохочущими прутьями клеток, отрубленные головы, истекающие кровью, чудища Франкенштейна, вампиров с ухмылками, воющих волков, вращающиеся тоннели — или даже труп-другой. Но видел лишь пустоту, слышал лишь удушливую тишину, прерываемую стуком колес и далекими ярмарочными развлечениями.
Я ждал, когда что-нибудь произойдет.
Состав вильнул вправо, свернул влево, пророкотал прямо, вновь свернул влево, катнулся вправо, а затем со скрипом остановился. Из вагонеток впереди донеслись нервные смешки.
Тишина.
Быстрые шаги во тьме. Чья-то рука шлепнула меня по щеке, а затем что-то мягкое, костлявое и влажное скользнуло по лбу. Я отпрянул, но все закончилось, не успев начаться. Состав двинулся вперед, повизгивая, ворча и виляя по колее к выходу. Первая вагонетка ударила во вторую пару дверей и протолкнулась к свету. Я повернулся к Смерти, чтобы не слепило глаза.
Его место было пусто.
Двигаться от света к свету сквозь тьму. Ждать, пока что-нибудь произойдет. Приглушенное эхо жизни.
Вот что это значит — быть мертвым.
Из комнаты страха донесся ужасающий вопль. Наш клиент, выбиравшийся из первой вагонетки, остановился и оглянулся. Он и другие пассажиры выходили медленно, то и дело оборачивались, вопросительно глазели на двойные двери выезда. Они наблюдали, отчасти надеясь, что причина вопля явит себя, пока их не впитало тело толпы. Я последовал за ними, все еще недоумевая, куда запропастился Смерть.
Он стоял рядом с выходом.
— Вы не спешили.
— Куда вы делись?
Он пожал плечами.
— Преподал им урок, как
1982 год. Он стоит у постели деда, сражается со слезами, что, кажется, начали собираться в горле и проталкиваться вверх, к глазам, жаркими жгучими волнами. Дедушка до правнуков не доживет.
— С днем рождения, — говорит старик. — Как оно — пятнадцатилетним?
Подросток пожимает плечами, давится горем. Он пытается отрастить бороду, но пока нежная поросль у него на подбородке и щеках представляется ему жалкой. Весь мир жалок и жесток.
Старик кивает.
— Ни рыба ни мясо, верно?
И я не отличу своих воспоминаний от его.
Солнце отбрасывало длинные тени на немногие незапруженные клочки земли. Свет делался все неувереннее, придавал разноцветным ярмарочным лампочкам больше резкости. Небо углубилось до густого темно-синего. Наконец Смерть остановил меня рукой, показывая на карусель, которая нам до сих пор не попадалась. Я услышал вой генератора, стоны зевак, вопли жертв. Увидел, как свет отражается от металлических клеток и как наш клиент встает в очередь.
— Эта машина его и убьет, — сказал Смерть.
Это был жуткий грохочущий киборг. Его нечеловеческие составляющие включали в себя динамо-машину, крепкую металлическую сеть, поддерживавшую решетчатую стальную башню, и центральную вращающуюся балку, на концах которой произвольно крутились две клетки. Немеханические детали — живые человеческие существа, по доброй воле заключенные в клетки, оператор и двое батраков. Пары из металла и плоти делили ответственность за успешную работу устройства. Когда оно двигалось, заключенные в клетках матерились, орали, жестикулировали и стонали, приверженные своей части общей работы. Когда катание заканчивалось и узникам позволяли выйти, их роли с готовностью брали на себя новые игроки.
Смерть прищурился на транспарант, рекламировавший этот аттракцион.
— «Странник, — прочел он. — Ставосьмидесятиградусный блёвометеор». Изящно. «Бояки не допускаются».
— Будем кататься?
— Нет. — Он показался разочарованным. — А вот наш клиент — да.
