Подмастерье. Порученец полностью

Поначалу я сказал ей это за месяц до того, как мы решили съехаться. Была весна, и мы стояли вместе под бузиной у реки, прячась от дождя. Я не смог удержаться. Капли падали в воду, вихрь дождя несся по деревьям — слишком романтично. Я смотрел на нее и думал:

Она — темная комната, где вечно горит одинокая свечка. Ее свет сияет, словно звезда, негасимо, чудесно и прекрасно, однако холодно и далеко. Она — смерч в моей голове, недвижимая сердцевина которого ждет, чтобы я ее отыскал. Она — глубокое темное море, и до самого морского дна я не донырну никогда. Но она споет себя мне, как поют птицы, и я стану слушать.

И я произнес это — естественным выдохом:

— Я люблю тебя.

Но все блекнет, и ничто не остается прежним.

До моей смерти — семь лет, и мы с Эми сидим у окна в кафе «Иерихон», отогреваемся после долгой холодной прогулки с луга. Мы пробыли вместе тридцать пять месяцев. Мы не смотрим друг на друга, предпочитая видеть грязную серую кашу снега и уличной мокряди.

— Просто что-то не то, по ощущениям, — говорит она, повторяясь. — Уже не то.

Я кивнул.

— Уже не то довольно давно.

— Что же осталось?

— Чего б тебе не принять меня таким, какой я есть?

— Не надо сарказма, — обрезает она. — Так или иначе, в том-то и дело. Такой, какой есть, ты не то, что мне нужно. И не был — последние три года.

— Чего же ты хочешь? — спрашиваю я.

Смотрю через стол ей в лицо, обрамленное длинными черными волосами, рассеченное надвое сжатой, непроницаемой улыбкой. В тот же миг я понимаю, что всегда буду ее любить и что наши отношения завершаются.

Зачем я вам это рассказываю?

Потому что труп не любит. Не способен. Если попробует, ему это почти наверняка не удастся, поскольку он не понимает словаря и не в силах толковать сигналы. Он лишь способен выражать, каково это — быть им, и надеяться, что в этом найдется смысл для тех, с кем он в соприкосновении.

А еще потому, что любовь есть часть жизни, которой мне не хватает. Жизни, которая представляется беспредельно более настоящей, чем все, что я испытывал после нее.

— Начнем с того, — сказал Дебош, — что Ад умер.

Мы разговаривали у нас в спальне поздним вечером четверга, и компанию нам составляла лишь ущербная луна. Потеки крови покрывали мои туфли у кровати. Я сидел за письменным столом, руки ломило от перетаскивания трупа, зеленый костюм врача «скорой» я сменил на привычный, с блестками. Дебош размещался в кресле, облаченный в пижаму бургундского оттенка.

— А почему его не воскресили?

— Без толку, — отозвался он. — Категория 72: Сотрудник Агентства, прекращенный в период действия трудового соглашения. Возобновление найма неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Очередной каприз Шефа. Да и вообще, — добавил он с улыбкой, — его бляху не нашли.

— И?

Он хмыкнул.

— Потерял бляху — потерял карьеру.

Мы на миг умолкли. Я пробежал своими семью пальцами по клавишам пишмашинки, печатая вопрос, который далее задал:

— Как он умер?

Дебош глянул в угол, где жалко нахохлился раненый кактус.

— Толком никто не знает. Ему нравилось гулять воскресными утрами, до того как все проснутся. Пытался растрясти тесто на талии. — Он хохотнул. — Мы нашли его на Портовом лугу. Мерзкое зрелище… Да он и до этого не очень-то видный был. Низенький, коренастый, жирный, нос крючком, глазки красные, губки тонкие, к тому же волосы на лысину зачесывал… Мы соседями были — верхняя койка была его, но он мне никогда не нравился. Он такой… не амбициозный. — Дебош погрузился в кресло поглубже. — Работа его должна была достаться мне. Я на это рассчитывал. Но у Смерти нашлись другие планы. Последние полтора месяца он нанимал один дрянной труп за другим. — Он вскинул руку. — Без обид.

Я пожал плечами.

— Не уверен, что задержусь тут надолго.

Он дернул за рычаг, поднял спинку кресла вверх и уставился на меня.

— В смысле, — промямлил я, — не уверен, что у меня все получается, как надо. Никто ничего не говорил, но удивлюсь, если не окажусь до понедельника опять в гробу.

Он кивнул.

— Если в Хранилище не попадете сначала.

Я лежал на кровати, пялился в деревянные планки над собой и размышлял о своем будущем. Дебош валялся на верхней койке и читал «Прекращение от А до Я» при свете фонарика.

— Знаете, — начал он невинно, — если вас беспокоит, что произойдет в воскресенье, — а я не хочу сказать, что это вас беспокоит, — у меня, вероятно, есть решение.

Я прикинул, стоит ли отвечать, подозревая некую ловушку. Но по правде сказать, выбора у меня не было, и я попытался отозваться невозмутимо:

— Угу.

— У меня есть ключи от всех комнат в этом здании, и я знаю примерно все, что происходит.

— Угу.

— И, если мне что-то нужно, я это добываю.

— Угу.

— И дело вот в чем: я, так уж вышло, знаю кое-что, если вы хотите — и я не говорю, что вы хотите, — иметь дополнительный выбор. — Он примолк, спрыгнул с кровати, включил свет и пошел к столу у окна. — Вообще-то…

Раздался одиночный очень сильный стук в дверь.