— Кто знает? Мы уже тысячу лет пытаемся выделить время, чтобы разобраться с их будущим. Но вечно возникают более важные для обсуждения темы. — Он подвел меня к столу, и мы сели друг напротив друга, он откупорил бутылку и налил вина. — Впрочем, могло быть и хуже. До того, как придумали Хранилище, приходилось выпускать неудачные трупы на волю, бродить по Земле. — Он отхлебнул из бокала. — До сих пор около десятка где-то носит — и большинство из них изрядно раздражено. Им больше ничего не надо — лишь бы найти, где упокоиться, но их отовсюду гонят, куда б ни шли. — Он нахмурился, допил вино одним глотком и поглядел на меня. — Но, кажется, у нас с вами есть дело.
Я кивнул, но ничего не сказал. Он налил себе еще бокал, извлек из кармана брюк мятую бумажку и разгладил ее на столе передо мной. В ней значились шесть методов прекращения, какие я наблюдал на неделе, а также сегодняшняя несостоявшаяся попытка Смерти — итого семь. Справа от каждого имелся пустой квадратик, внизу — что-то нечитаемым шрифтом и свободное место для моей подписи.
— Дело вот в чем, — продолжил он, — и я в общем вполне могу сразу перейти к сути: вы не совсем то, что нам нужно в качестве подмастерья. — Я пожал плечами. Неудивительно. — Прошу вас, не принимайте это на свой счет. Если б решал я, вы бы тут же были приняты. Но Шефу не кажется, что вы способны… И, думаю, вы согласитесь, что в течение недели, невзирая на ваши честные попытки, вы не смогли…
Я отмел все дальнейшее рукой.
— Вы хотите, чтобы я выбрал способ своей смерти?
— Так гласит ваш договор.
Он вручил мне декоративную авторучку, которую купил в понедельник. Она была оранжевая, с повторяющимся узором из крошечных зеленых аллигаторов, бежавших вдоль. Я поглядел на Смерть и задумался, чистое ли это совпадение, но в его глубоко посаженных, бездонно-темных глазах увидел лишь отражение собственного улыбавшегося лица.
— Я решил, — сказал я наконец, — что не хочу умереть ни одним из методов, какие вы показали мне на этой неделе.
— В таком случае на обороте есть место, где вы можете вписать метод по собственному желанию. И, если позволите совет, удар молнией — отличный способ. Мой личный любимец: гул, электрический разряд в воздухе непосредственно перед тем, как все случится, яростная синяя вспышка… Точный миг — всегда неожиданность, даже если знаешь, что будет.
Я поднял бокал вина к губам. Оно сладко скользнуло по языку, вниз по горлу, согрело мне желудок. И придало мне храбрости говорить без обиняков.
— По чести сказать, мне кажется, я не хочу умирать вообще.
— Вы отдаете себе отчет в важности вашего решения? — спросил Смерть. — Во
Я кивнул.
— Придется остаться в Хранилище.
Он скорбно упер взгляд в стол, забрал бумагу и ручку, сунул в карман. Отхлебнул вина, шумно сглотнул и вздохнул.
— Но прежде, чем это произойдет, — добавил я спокойно, — я все еще имею право, насколько мне известно, бросить вам вызов… Сыграем в шахматы?
Настроение у него резко переменилось. Он широко улыбнулся, хлопнул в ладоши, как ребенок, и вскочил со стула. Вид у него сделался такой, будто он сейчас меня обнимет, но он передумал, ринулся к заднему выходу из погреба, распахнул дверь на черный ход и поспешил по ступенькам на первый этаж.
Пока его не было, я поспешил достать ампулу, отломать кончик и вытряхнуть каплю яда в бокал Смерти.
А какой у меня был выбор?
Смерть вернулся через пару минут — с переносным дисковым проигрывателем, той самой черно-золотой шахматной доской, виденной мною в понедельник, и с маленьким ящичком, где оказался стаунтоновский комплект[47].
— Не понимаю, почему сам до этого не додумался, — сказал он, отдуваясь. — Вам это не оставляет серьезных шансов, признаюсь, — но попробовать стоит. И это совершенно законно. — Он поставил проигрыватель на пол у своего стула и включил его. Помпезное начало неведомого классического произведения рявкнуло из динамиков. — Берлиозова «Symphonie fantastique», — пояснил он, увернув звук. — Люблю слушать за игрой. Немножко жизнерадостная поначалу, зато позже есть кошмарная часть под названием «Шествие на казнь»[48]. — Он открыл ящичек, извлек пару фигур и протянул мне сжатые кулаки. — Что ж… правый или левый?
Я тронул его правую руку.
— Везучий вы, — сказал он и явил мне белую пешку.
Пока он устанавливал доску и расставлял фигуры, я осознал, что мне не выиграть никак. В четверг, когда я обнаружил мелкий шрифт в своем договоре, гласивший, что можно бросить вызов, это показалось убедительным вариантом; однако в тот самый миг, когда сделал Смерти прямое предложение, я понял, что все без толку. Поэтому я и отравил ему напиток сразу, как только он ушел, — от отчаяния. Все как при жизни: я действовал по наитию, а также потому, что ничего другого не оставалось.
