— Анна, я здесь в качестве вашего адвоката, а значит, априори придерживаюсь версии вашей невиновности, — сухо кивнул адвокат. — Мне, во-первых, нужно, чтобы вы подписали некоторые документы, дабы узаконить то, что я представляю ваши права. А во-вторых, просто чтобы я знал, укажите сразу, с какой стороны мы можем ждать неприятностей?
То есть вопрос, убила ли я Комарова на самом деле, Радина вообще не занимает. Да и черт с ним! Я просто хочу, чтобы все это безумие прекратилось. Хочу уйти отсюда, никогда не видеть больше мерзкое лицо Амиранова. И вообще, я голодная как собака, устала, хочу в душ и опять в свою кровать. Просто лежать и слушать уютную привычную тишину собственной квартиры и знать, что никому ничего от меня не нужно.
— Если под неприятностями вы подразумеваете, может ли следствие раскопать что-то, то повторюсь еще раз: я не убивала Комарова, я никого не нанимала сделать это, я никому никогда не говорила, что хочу его смерти, и я даже, черт возьми, никогда не желала ему сдохнуть! Хотя он, безусловно, не был хорошим человеком, и здравствовать я ему тоже не желала!
— Хорошо, я вас понял, Анна! — деловито кивнул мужчина. — Подпишите и предоставьте дальше действовать мне.
— Вы ведь не позволите этому Амиранову посадить меня за то, что я не делала? — посмотрела на него с надеждой, скрывать которую даже не хотела.
— Анна, успокойтесь. Я сейчас еще изучу материалы, но не думаю, что у следствия есть даже основания для вашего временного задержания, — его уверенный и спокойный тон даже ошарашил меня.
— Как же! Амиранов мне угрожал, что если я не поеду с ними, то он вызовет ОМОН, и они меня силой потащат.
— Вот как? — в светло-голубых глазах адвоката мелькнуло почти хищное оживление. — А вот это уже интересно. Постановление он вам предъявлял?
— Он мне только удостоверение показал, — нахмурилась я, припоминая.
— Сукин сын, — усмехнулся Радин. — Ну, он у меня попляшет. Он просто надеялся на то, что ему удастся морально задавить вас, Анна, и вы, испугавшись, выдадите себя. А он раз — и молодец, раскрыл громкое убийство в течении нескольких часов.
— Я не могу выдать себя, если ни в чем не виновата! — посчитала я нужным ему напомнить.
— Вы не представляете, как легко сбить с толку, запутать и вынудить себя оговорить испуганного или выбитого из психологического равновесия человека. А потом разгрести это весьма трудно.
— Надеюсь, я ничего такого не сказала, — виновато пробормотала я.
— Я же просил вообще с ними не общаться, — немного укоризненно покачал мужчина головой.
— Простите. Я не выдержала…
— Ладно, не думаю, что все так плохо. Давайте приступим и сделаем так, чтобы вы как можно скорее могли попасть домой.
Дальше, после возвращения Амиранова, все происходило на удивление быстро. Радин произнес короткую, но, видимо, весьма весомую речь о каких-то процессуальных нарушениях, допущенных в отношении меня, и господин следователь, как ни странно, выслушал его с видом смиренной овцы. Надо же, какая метаморфоза! Последовавший далее допрос был откровенно формальным и заключался в том, что я назвала свои имя, фамилию и прочие данные и ответила максимум на десяток вопросов о том, где была и чем занималась с такого-то по такое время, уверена ли я, есть ли этому свидетели и, собственно, все. Все это Амиранов явно с нарочитой медлительностью вносил в протокол, а в кабинете тянулись минуты тишины, разбавленные только тихим стуком клавиш и тиканьем настенных часов.
— Думаю, моя клиентка и так уже дала достаточно пояснений и чрезвычайно устала, — сухо объявил Радин сразу после этого, и, о чудо! Амиранов даже не посмел ему возразить. — Если вам нечего ей предъявить, или нет материалов, с которыми она должна ознакомиться, мы бы хотели вас покинуть.
Радин пробежался взглядом по протоколу, который отпечатал Амиранов, потребовал вычеркнуть пару фраз, передал его мне. Я тоже его прочитала и подписала там, где сказали.
— Ну, что же, теперь нам точно пора, — засобирался адвокат, жестом предлагая мне подняться.
Ответом опять же было что-то невнятное об экспертизах, моем обязательном медицинском освидетельствовании, а потом Амиранов сунул мне бумагу с подпиской о невыезде и повестку на следующий понедельник. После одобряющего кивка Радина я расписалась, получила обратно свой паспорт, и мы покинули проклятый кабинет к моей огромной радости.
Глянув на телефон, я поняла, что, хоть мне казалось, будто все происходило довольно быстро, на самом деле было уже половина девятого. Радин предложил заехать перекусить, что мы и сделали, и во время этого ужина он все продолжал мне объяснять, как и что будет происходить дальше, что мне можно делать и говорить, а чего не стоит. Но я слишком устала, и, как ни старалась отложить все у себя в голове, единственное, что царило в моем разуме — это чувство облегчения и некоторое онемение. Думать ни о завтрашнем дне, ни о дальнейшем будущем, ни о самом факте зверского убийства Комарова, ни о чем вообще не хотелось.
