Когда я сейчас зашел в вагон-ресторан, Чен только усаживался за свой стол. Больше никого не было. Проходя мимо него, я поздоровался, но не на английском, а на китайском – и он ответил мне на нем же. Ага, это пункт первый. Чен оказался в двойном фокусе – и как единственная фигура в пустом ресторане (официантов в тот момент я то ли не заметил, то ли не видел – привет патеру Брауну), и как тот, с кем я впервые за время путешествия обменялся бодрым «нихао». Наверное, это навело мою ленивую подспудную размышлялку на тему незнания местными английского. А потом на тему моего постыдного неизучения китайского. И потом снова на тему незнания местными английского, хотя им, казалось бы, очень нужно – не всем, конечно, но многим. И партия, их рулевой, так говорит: учитесь, работайте, овладевайте знаниями, технологиями, богатейте, и мы станем самыми-самыми в мире. После таких призывов как-то неприлично не изучить международного языка знаний, технологий и богатства. В этом при желании можно учуять даже саботаж, так-то, дорогой Чен. Тем более, вы же собираетесь написать эпическую биографию Пан Сюньцина, чтобы мир узнал о нем. Что уж точно без английского невозможно. Кстати, а кто он такой, Пан Сюньцин? Рука моя машинально тянется с айпэду, но ведь да, мы в изоляции, рука, не дойдя до айпэда, падает на полку, на которой я лежу и размышляю. Даже не размышляю, а «правлю», как герой того немецкого романа. Я как раз читал приквел к нему, но, дойдя до того места, где юный герой заходит в кабачок «Под оленем» насладиться стаканчиком портера, уплыл мыслию куда-то в сторону, во-первых, вспоминая, кто же, кто же это за завтраком пил портер для поддержания сил и здоровья организма? И когда вспомнил, началось во-вторых, о том, как же можно пить портер утром или даже днем. Ведь спать захочется, а не проспал ли всю свою жизнь любитель утреннего портера, не было ли его грандиозное историческое сочинение тщательно, скрупулезно, как только он мог, записанным сном, постпортерным сном? К чему тогда отнести основные идеи этого фундаментального труда, заложившего основы исторического самосознания нации, к которой я когда-то принадлежал? В-третьих, я принялся думать о том, в каком именно направлении мог этот прекрасный напиток, которого я и сам бы сейчас с удовольствием медленно осушил пинту, вести мысль великого соотечественника: в более охранительном? в скрыто-вольнодумном? А если за завтраком вкушать рюмку очищенной, что тогда? Начинаешь любить абсолютизм со всяческим деспотизмом? Или, наоборот, анархию – мать порядка? Или, к примеру, французский завтрак – белое вино с мелкими красными редисками, которые следует чуть смазывать сливочным маслом и обмакивать в крупную морскую соль, – к чему он зовет? К либерализму или либертинажу? Или возьмем, к примеру, моего шведского попутчика. Думаю, оба его завтрака на борту нашего экспресса не обошлись без глотка-другого укрепляющей жидкости, правда, вот не знаю какой. Спросить неудобно, но я уверен, что, если оказаться в нужном месте и в нужное время, можно увидеть, как он заначит бутылочку, или скорее флягу, где-то за пределами купе, подальше от глаз строгой Донгмей. Интересно, а устраивает ли китаянка обыски? Во благое дело, конечно, но все же обыски, некомильфо. Так, а что же он пьет?.. Где-то на этом месте я и задремал, книжка вывалилась из рук, очнувшись, я отчего-то вспомнил укоризненный взгляд, которым встретил меня китаец в вагоне-ресторане. Получается, что всё это и все они – лингвистическая ситуация в Китае, Пан Сюньцин, воспоминание о кафедре, где ни у кого не было своего стола, польский роман, размышления о воздействии пива на мою психосоматику, Карамзин, о чьих привычках я где-то читал – но где? – алкоголические уловки багрянолицего викинга – вызвали из моего жесткого диска в оперативную память имя Чена и обстоятельства знакомства с ним. Невыносимо тяжко помнить столько чепухи. Это болезнь. Долгая память хуже, чем сифилис.
