Андрей, распаренный, размякший от третьей чашки горячего, обжигающего чая, счастливо улыбался, глядя то на дочь, то на Ларису. Ему было хорошо. Так хорошо, что слезы навертывались на глаза. Он даже не слушал, о чем они говорили потом, ему было достаточно слышать их голоса. А что будет дальше — стоит ли об этом загадывать? Вот они сидят, пьют чай, смеются, печалятся, самые родные, самые близкие на земле люди, и от этого, кажется, молодеет душа.
Андрей уже не помнил, когда ему было вот так же радостно, как сегодня, как сейчас. Может быть, поэтому и не хотелось говорить. И все же, допив чай, он произнес:
— Теперь уж, Олюшка, я никуда тебя не отпущу. Будешь жить дома.
Над широкой луговиной аэродромного поля, от которой серой холстиной под самый горизонт убегала бетонированная полоса, сияло васильково-синее, совсем не осеннее небо. Сегодня оно было такое чистое, неповторимо свежее, такое приветливое и манящее, что поневоле отрешишься от всего суетного, обыденного.
Андрей глядел в яркое небо и чуть улыбался краешками губ. В последнее время редко наплывала на него беспричинная радость. Собственно, не беспричинная. Полеты всегда доставляли ему удовольствие.
От самолета отъехал топливозаправщик, длинный, неуклюжий. Подошел тягач.
Пора собираться и Аргунову. Он спустился в гардеробную и густым басом прогремел с порога:
— Игнатьич, давай-ка мои доспехи!
— По какому профилю пойдешь, Андрей Николаевич?
— На потолок[8].
— Сей момент! — Игнатьич появился с высотным снаряжением в руках.
Андрей с трудом натягивал на себя тесный высотнокомпенсирующий костюм. Когда с этим делом было покончено, он присел на круглый вертящийся стульчик.
— Тяжко? — посочувствовал Игнатьич.
— Легче три полета сделать.
— Тоже мне скажешь… Полет — не прогулка.
— Это верно. Но с моей комплекцией — и в такой смирительной рубашке… Из-за одного только высотного костюма скоро на пенсию попросишься.
— Ну да, на пенсию! А кому же тогда работать?
Андрей надел на голову гермошлем, надвинул на глаза «забрало». К ноге он пристроил наколенный планшет, куда будет записывать показания приборов и свои замечания. На руки натянул черные компенсирующие перчатки — вот теперь готов. Перед выходом на поле он зашел к диспетчеру и расписался в полетном листе.
Задание обыденное, знакомое до мельчайших подробностей. Вруби форсаж — и за каких-нибудь десять минут машина доставит тебя на ту наибольшую высоту, которая называется потолком. Обычная работа заводских испытателей…
Еще издали, приближаясь неспешными шагами к ожидавшему его самолету, Андрей по привычке цепким, придирчивым взглядом окидывал машину, отмечая, что на ней нет ничего лишнего: матерчатый трап снят с крыла, красная заглушка тоже снята со входного сопла, все лючки закрыты.
Люди, завидев его, оживились и подобрались, как солдаты при подходе командира.
— Самолет к полету готов, — доложил механик.
— Спасибо, — поблагодарил Андрей и пожал механику руку.
Тысячи взлетов за плечами у Андрея, но — странное дело — каждый раз он чувствовал себя новичком.
Машина рванулась вперед, дрожа от избытка мощи. Секунда, другая, третья. Сейчас ее подхватят окрепшие крылья и понесут ввысь. Но что это? Истребитель вдруг словно споткнулся на одну ногу, и стремительно мчавшаяся навстречу бетонированная полоса заелозила из стороны в сторону, заскребла под днищем.
Андрей молниеносно убрал обороты турбины. Машина резко припала набок и, чертя крылом по бетону, стала быстро заворачиваться влево. Он до отказа дал правую педаль и изо всех сил зажал тормоз. И тут почувствовал, что самолет отрывается от земли, но не так, как обычно, а поднимая хвост и зарываясь носом. Догадка обожгла, заставила невольно вжаться в кресло. «Капотирую…»
Еще мгновение — и многотонная махина прихлопнет его, как маленькую букашку. И ничто уже не поможет ему — ни опыт, ни мастерство, ни сверхтитанические усилия…
В последний момент он подумал об Ольге…
Спустя минуту, оглушенный непривычной тишиной, расслабленный и отрешенный от всего, он сидел недвижимо, откинувшись к спинке сиденья, медленно приходя в себя. С ужасом он подумал о том, что могло произойти. Спасла его счастливая случайность: той доли секунды, когда он успел выключить двигатель, оказалось достаточно, чтобы предотвратить беду. Нет, самолет не перевернулся, он как бы завис в воздухе и, пропахав по земле носовым колесом и левой консолью, остановился.
Андрей сидел так несколько минут. Затем открыл фонарь и вылез из кабины. Машина лежала, припав на крыло, точно подбитая птица, и в ее неестественной позе, казалось, читался упрек: «Бросил меня, бросил…»
Сконфузившись, Андрей вернулся, обошел вокруг самолета, увидел оставшуюся на пропаханной земле изжеванную покрышку. Лицо его исказилось от ярости: «Бр-ракоделы!..» Он снова подошел к самолету и, как бы успокаивая его, погладил по горячему фюзеляжу:
— Ах ты бедолага.
Внутри фюзеляжа медленно остывал двигатель.
