Некоторые соединения атаковали опорные пункты противника исключительно с фронта, не прибегая к обходным маневрам, не прибегая к ударам во фланг и тыл. Такой недостаток был особенно характерен для действий 11-й дивизии.
80-я дивизия в начале наступления неорганизованно заняла исходное положение и в результате отстала. Командир ее полковник Симонов в одно время потерял управление частями. Сила удара дивизии ослабла, и она не сумела выполнить свою задачу.
Нерешительно действовала на фланге ударной группы и 285-я дивизия.
Все это не могло не сказаться на ходе боев.
Во второй половине марта положение в районе Любани еще больше осложнилось. Сосредоточив до пяти пехотных дивизий у Спасской Полисти и Большого Замошья, противник нанес с двух сторон удар по основанию длинного выступа, образовавшегося в результате наступления 2-й ударной армии.
В довершение всего в конце марта жестокие морозы сменились оттепелью. Дороги, колейные пути через болота и лесные массивы стали малопроходимыми. Возникли затруднения с доставкой войскам боеприпасов и продовольствия. Даже из штаба армии в дивизии приходилось добираться на танках или верхом на лошадях.
Помню, в самую распутицу отправился я в Посадников Остров, в штаб одной из дивизий. Со мной были адъютант и два автоматчика.
Двигались мы на танке прямо по железнодорожной насыпи. До штаба дивизии оставалось километров пять, когда пришлось оставить танк: насыпь впереди была сильно разбита.
Собираясь ехать в танке, я надел ватную куртку и солдатскую шапку-ушанку. В таком одеянии шагать по шпалам было легко. Адъютант и автоматчики отстали.
Вдруг сзади раздался окрик:
— Эй, посторонись!
Я оглянулся и увидел пожилого солдата, который ехал верхом, ведя на поводу запасную лошадь.
— Чего ты кричишь? — сказал я. — Взял бы да и объехал стороной. Мне и так пешком идти не больно приятно.
— А ты далеко ли идешь?
— На разъезд.
— Ладно, садись верхом, если умеешь, — предложил солдат. — Только подожди, я пересяду на лошадь командира дивизиона. А то, неровен час, собьешь ей спину, пехота, отвечай потом за тебя.
— Ну если ты так беспокоишься за коня, я и пешком дойду — до разъезда недалеко. Слезай закурим.
У меня с собой были хорошие папиросы — подарок ленинградцев. Солдат закурил, со вкусом вдыхая пахучий голубоватый дым, и пустился в рассуждения:
— Ты, земляк, видать, близко к начальству ходишь, коли такие папиросы куришь. В ординарцах небось состоишь?
— Встречаюсь иногда и с начальством, — уклонился я от прямого ответа. Беседа начинала меня интересовать.
Но тут со стороны разъезда показался всадник. Я узнал в нем работника штаба дивизии. Подъехав к нам, он доложил:
— Товарищ командующий, на разъезд для вас высланы лошади. Может, прикажете подать сюда?
Мой попутчик опешил и так это бочком, бочком подался в сторону. Я остановил его:
— Куда ты? Нам же по пути, сам говорил.
— Виноват, товарищ командующий, не признал. Извините, может, что ляпнул не так.
— Извиняться тебе нечего, — успокоил я его, — пойдем вместе, побеседуем дорогой.
Солдат оказался словоохотливым и смекалистым. Он очень правильно оценивал обстановку на фронте.
— Трудно сейчас солдатам? — спросил я.
— Очень трудно, — вздохнув, подтвердил артиллерист. — Но не сомневайтесь, товарищ командующий, выдержим. Каждый понимает: за Ленинград бьемся, за всю, можно сказать, страну. Тут уж на трудности не смотри, дело не шуточное. Я так полагаю: скоро мы погоним фашистов из-под Ленинграда. Пусть сегодня не удалось, завтра удастся. Как партия сказала, так и будет. Я-то, конечно, по малограмотности беспартийный, но партии крепко верю.
Мы расстались недалеко от штаба дивизии. Солдат направился к себе в батарею. На прощание я отдал ему свою пачку папирос.
Командир дивизии не сообщил мне ничего утешительного. Потери в полках были весьма значительными. Начались перебои с доставкой продовольствия. О том, что не хватает снарядов, мне было известно, потому что я сам чуть не по штукам распределял их между дивизиями. В связи с наступившей сырой погодой больше стало простуженных и больных.
В невеселом настроении вернулся я в штаб армии. Судя по донесениям, поступавшим из других дивизий, и там положение было не лучше. Предпринимать дальнейшие попытки наступления на Любань в условиях распутицы, без соответствующей серьезной подготовки было явно нецелесообразно.
В начале апреля соединения армии перешли к обороне. А 22-го числа того же месяца я получил новое назначение и уехал на Западный фронт.
Я долго думал, стоит ли включать в свои воспоминания рассказ о неудачной, оставшейся незавершенной Любаньской операции, и решил, что стоит. Учиться нужно не только на успехах, но и на неудачах, делая из них правильные выводы.
Анализируя наступление 54-й армии, должен признать, что я как командующий, командиры дивизий и бригад допустили тогда немало ошибок. Если бы их не было, операция привела бы к иным результатам. Это убедительно подтвердилось год спустя, когда советские войска успешно прорвали блокаду Ленинграда.
