В стенограмме трудно передать интонацию, с которой В. рассказывала о предложении участвовать в групповухе. А между тем, её интонация примечательна, и воспроизводилась она всякий раз, когда В. рассказывала об этом эпизоде. Происходило это следующим образом: вот, только-только она, казалось бы, осуждает то потаённое, что видела в среде избранных целителей; но стоит ей заговорить о предложении, как появляется улыбка гордости: вот, дескать, какую честь оказывают, предложили то, что доступно только строго для избранных! Этот резкий переход интонаций можно, наверное, истолковать как проявление истинного лица: мол, целителей ругает притворно, а на самом деле, приятно вспомнить. Подлог всегда проявляется в особо эмоционально значимых моментах. Опровергать это предположение не берёмся. Однако возможно и другое объяснение. Хотя бы на уровне логическом будущая В., видимо, считала, что целительство как феномен есть нечто хорошее и даже Божье, нужная людям помощь. Предложение о групповом, как она тогда могла думать, сексе — а ведь обыватели все так думают — было столь для неё неожиданным, столь несообразным её представлениям, что интеллект перегрузился, деструктурировался, защитные его свойства исчезли, и в её подсознании отпечаталась мыслеформа предлагавшего. Естественно, что боль травмы заставляла В. вновь и вновь рассказывать П. о предложении участвовать в групповухе. (О том, что с травмами не связано, В. более одного раза обычно не говорит.) Отсюда, кривая при рассказе улыбка — не её. Таким образом, на самом деле именно предлагавший — наиболее вероятно, что это был «дорогой экстрасенс» — расценивал возможность участвовать в групповухе с участием выдающихся и не очень выдающихся целителей Москвы как честь, нечто лестное, доступное строго для избранных, повод для сугубой гордости!
Если раскрыть газеты посткоммунистической России того времени, то поражает не столько обилие объявлений целителей, использующих однотипный лозунг: «Кто с Богом в сердце и болью в душе, идите к нам получить от Него исцеление!», сколько обширность географии, откуда в Москву все эти целители съехались. Они вышли из калмыцких степей, спустились с алтайских гор, трясут побрякушками сибирских шаманов, щурят корейские глазки. Но это не только калмыки, якуты или азиаты. Это и русские, но из разных республик: прибалтийских, азиатских, приморских, — ввиду иного в детстве бытового окружения на русских из центральных областей мало похожие. В качестве примера можно привести Востокова — этот белый лама, который старается стать знаменитым, по крови русский, но (если это не враньё) маленьким мальчиком, сиротой, был подобран монахами, ламами, и этими азиатами в их горном монастыре воспитан, а потому навсегда по всем своим движениям тела, с которыми он произносит «я», похож на азиата, а не на русского из центральной России. Пример Востокова достаточно типичен.
Итак, почему групповухи устраивали не внутри целительских Центров? Чтобы легче было ответить, вопрос переформулируем: почему вспомогательные сотрудники Центров и их ближайшее окружение (энтузиасты) для групповух как бы второй сорт? Ведь если, как декларируют целители, групповухи организуются для «прочищения каналов», чтобы, очистившись, полностью слиться со Вселенной и Богом, то для этого должны годиться все приближённые — регулярно исповедующиеся у священника и в храме причащающиеся? Эти люди, получающие у священников «Божье прощение за грехи», а после такого прощения причащающиеся не просто хлебом и вином — символами тела и крови Христа, т. е. символами Божьей любви и истины, — но, как учат священники, поядают уже плоть, тело, мясо Иисуса, естественно, веруя во всё это, целостным защитным мышлением обладать не могут. Они — гипнабельны и, следовательно, послушны любому или почти любому некрофилу. Поэтому таким образом получающее прощение и причащение женское окружение «властителя гарема» было согласно на всё — на групповухи и прочее, — тем более что все во «властителя гарема» были влюблены до иссушающей ревности. Почему же они для групповух второй сорт? У энтузиастов Центра был один существенный недостаток: они все были русскими. Дело, разумеется, не в исключительности русских, а в том, что все. А ведь в высокой групповухе рядом с проституткой-китаянкой должна оказаться негритянка. Все негритянки, или все китаянки, или все русские — это примитив, убожество, комсомольское собрание.
