Людское море бесконечным потоком перетекало через железную дорогу. Курсанты, притихнув, смотрели на несчастных и испуганных людей, невольно сравнивая их с теми, что остались у ворот училища. Неужели их родным уготована та же участь?
…Уже несколько часов колонна двигалась в сторону Малоярославца. Дорога понемногу пустела, и беженцы встречались реже. Зато то и дело гремели попутные полуторки, сворачивающие к возводимым оборонительным заграждениям по обеим сторонам дороги. Вдалеке едва были различимы пестрые фигурки людей, работающих лопатами и кирками. Там днем и ночью сооружались глубокие, в два-три человеческих роста, противотанковые рвы. Растревоженные придорожные города и села – все это пока еще считалось тылом. Передовая была там, куда ехали сейчас артиллеристы.
Мигом улетучились дорожная тоска и непонятная тревога, как только курсанты-мальчишки громко рассмеялись и хором грянули: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед!» Во второй машине тут же подхватили: «Чтобы с боем взять Приморье! Белой армии оплот!» И лихо присвистнули в следующей полуторке. Как по команде, передался по цепочке четкий ритм песни: чувствовалась отличная строевая подготовка артиллеристов. Вся колонна будто перестроилась и двигалась в такт маршу. А кто не пел, тот ритмично барабанил по лавкам…
И так случилось, что песня сбила нервную дрожь и напряжение! На всех подействовала как животворный источник в пустыне! Курсанты сразу воспряли духом и почувствовали себя бодрее, с такой настоящей злостью перед сражением!
Даже ребятам в закрытом автобусе, под самую крышу забитом снарядами, передался всеобщий боевой азарт.
Андрей Ткаченко вдруг толкнул в бок Славика Никитина:
– Повезло Сашке Лаврову: уже сегодня будет фрицев бить!
Все, кто был в салоне автобуса, обернулись на его голос. Славик не растерялся:
– Ну и ладно. Он сегодня, а мы завтра.
– Как же мы их завтра будем бить, если Сашка с передовым отрядом их будет сдерживать? Вот всегда ему везет, да, Митька?
Шемякин ничего не ответил, молча отвернулся к окну. Ему будто не хватало свежего воздуха! «Скорее бы на свободу: в поле, на позицию, там жизнь измеряется расстоянием до цели, а не узким проходом между ящиками…»
Не замечал разговора только курсант Леха Богатов. Пристроившись в дальнем углу, на краешке сиденья, он что-то сосредоточенно записывал в небольшой блокнот. Давно наблюдавший за Богатовым здоровяк Шипилов громко обратился к Лехе:
– Что, опять стихи пишешь?
Многие в роте знали, что есть среди них такое явление, как доморощенный поэт Богатов. Даже не скрывали уважения к необычному курсанту, гордились, что именно у них есть такой самородок.
– Опять, – буркнул Богатов, не поднимая головы.
Но Шипилов не собирался отставать. Он подмигнул товарищам и подсел к Лехе поближе:
– А про любовь у тебя есть?
– Нет.
– Жалко. Тогда почитай что-нибудь… про природу, например.
Леха с досадой оторвался от письма. Не любил он, когда ему мешают. Но тут такое дело – ребята просят. Он отложил блокнот, распрямился, начал читать, немного распевая слова:
В салоне автобуса наступила тишина… Ребята, поначалу с любопытством ожидавшие интересного зрелища, с первых же строк Лехиного стихотворения были поражены ясной и глубокой мыслью и, словно по команде, погрузились в себя, замолчали в раздумье.
А Леха тем временем продолжал:
«Руки отцов»… Детдомовские, такие как Сашка Лавров, или рано осиротевшие, как Славик, так и не узнали, что это такое. Ничего подобного не было в их жизни. Оставалась только эта чужая красивая метафора…
Видя, что его слушают и понимают, Богатов даже привстал с места:
…Последние его слова слились с жутким воем, неожиданно раздавшимся над головами. Вокруг все зарокотало, мощная струя ударила по шоссе, взметая фонтаны земли и асфальтной крошки.
Курсанты кинулись к окнам автобуса. Передняя машина колонны, резко вильнув, встала как вкопанная. Вторая полуторка успела увернуться от головной и, зависнув в страшном крене, перегородила дорогу остальным машинам.
