– Об этом даже не думайте. У вас серьезная контузия, с первым транспортом отправитесь в тыл. – Никитина произнесла это слишком громко. Яхину показалось, что она сделала это специально, чтобы услышали соседи. Ему вдруг стало обидно, словно его отчитали перед строем за недопустимый проступок.
Из-за спины Петрова выступило третье белое пятно, оказавшееся Люсей. Она улыбалась ему широкой радостной улыбкой. Яхин обрадовался, хотел было подняться на локтях, но сил не хватило, и он плюхнулся обратно на подушку.
– Вот видите, – констатировала Никитина, – никаких выписок до полного выздоровления. – Она улыбнулась чему-то своему и добавила: – Вы у нас на особом контроле, курсант Яхин.
Он хотел было возразить – что еще за особый контроль? – снова попытался встать, но взволнованная Люся замахала на него руками: лежи, не вставай!
Яхин смирился и заговорил, не отрываясь от подушки. Голос его окреп и уже не казался чужим и далеким:
– Нельзя мне в тыл, товарищ военврач! Ротного убили, там кроме Пахомова – одни пацаны зеленые остались!
Никитина, делавшая в это время запись в журнале, подняла на него глаза:
– Пацаны? А вам самому-то сколько лет?
– Двадцать четыре.
– А-а, – протянула она с едва заметной улыбкой, – ну, это меняет дело. Нет, вопрос решенный!
Она кивнула военфельдшеру Петрову, и они двинулись между коек к другим раненым. Люся задержалась возле Яхина, присела в ногах.
– Раиль… – Он различил в ее голосе волнующие нотки. На мгновение боль отступила, к горлу подкатило что-то очень знакомое, в висках бешено застучало. – Я тоже считаю, что тебе необходимо ехать в госпиталь.
– Люся… – Ему показалось, что он крикнул, на самом деле просто чересчур громко прохрипел.
– Молчи. – Она сморщила нос, как делают перед тем, как заплакать. Но слез не было, вместо этого она тяжело вздохнула и погладила его по голове. – Если бы ты знал, что я пережила…
Он смотрел на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду. Ему вдруг отчетливо вспомнился их разговор в парке, тогда он сделал ей предложение, и она радостно воскликнула в ответ: «Согласна!» А может быть, ничего этого и не было – все сейчас окуталось плотным туманом, сквозь который ему предстояло долго и упорно пробираться.
Люся продолжала гладить его по голове, и Яхину казалось, что время сейчас остановилось.
– Ну вот, еще даже не женился, а уже слова не даешь сказать… – по-доброму приговаривала она, – тоже мне командир нашелся…
И его вдруг прорвало: захотелось закричать, кинуться к ней в объятья, поцеловать и долго-долго потом глядеть в глаза, запоминая в них каждую искорку, каждый блик. Он порывисто схватил ее за руку и прохрипел:
– Шишкина моя единственная! Прости! Прости меня, дурака! Я по жизни вообще-то подкаблучник.
Люся сперва удивилась такой перемене, но тут же подхватила его шутливый тон:
– Ага, кто бы поверил…
Но его уже несло, и она поняла: то, что показалось ей игрой, на самом деле – исповедь, еще одно признание:
– Вот честное комсомольское! Это я на людях такой. А дома ни слова против не скажу, вот поженимся – тогда увидишь.
Она смутилась, обвела взглядом палату: нет, никто не смеется, не до них сейчас раненым.
– Ну, посмотрим. Вот вернусь с передовой, тогда и поговорим. А сейчас – отдыхай. Тебе вредно волноваться… Ты и без того натерпелся.
Он не расслышал последних ее слов, она почему-то очень быстро поднялась и поспешила следом за Никитиной.
Жуткий вой немецких самолетов все усиливался. Валькирии – в ударе! Казалось, еще немного, и они вместе с бомбами, висящими под тощими крестоносными крыльями, взорвут мозг. Нет сил терпеть этот выворачивающий нутро ноющий звук!
Славик сжался в комок и забился под самый казенник орудия. «Юнкерсы» сегодня уже третьим заходом бомбили Большую Шубинку. Позиции на западной окраине деревни казались давно и окончательно перепаханными, но немцам этого было мало: они с кровожадным упорством стремились разнести остатки блиндажей и пулеметных гнезд.
Не успели курсанты из пополнения прибыть к месту, как командир третьего батальона старший лейтенант Бабаков с ходу определил им позицию на левом фланге. Артиллеристы торопливо занимали огневой рубеж, определяли ориентиры и налаживали связь. А дальше началась свистопляска! Авианалеты чередовались с артобстрелами и неуверенными попытками немцев выбить обороняющихся с насиженных мест. Расчет Шемякина успел сделать всего несколько выстрелов по пехоте, а дальше… пришлось укрываться от шквала минометного огня и авиабомб.
Рядом со Славиком согнулся в три погибели заряжающий Андрей Ткаченко. У него не получалось полностью укрыться за щитком сорокапятки, поэтому он то и дело выглядывал наружу, распрямлял затекшие ноги, а заодно докладывал обстановку.
– Не дрейфь, Слава! Это они на психику действуют! Сейчас отбомбятся, вот тогда мы им покажем!
Славик, не разгибаясь, согласно кивнул и с ужасом приготовился к очередному разрыву.
