Мне хотелось ухватить ее за эту руку и выдернуть из машины, как сорняк из грядки. А потом раскрутить и шарахнуть об асфальт, чтобы выбить из нее весь этот понт, вернуть ее к реальности. А может, это и была ее реальность, в которой она нашла себя? Единственный приемлемый для нее мир, созданный ей самой по своим правилам и закономерностям. И мне показалось, что люди потеряли нечто дорогое и единственное, что позволяло им быть вместе, жить дальше идти вперед. Время погрузило каждого в индивидуальную капсулу, стукает их поверхностями друг о друга, имитируя общение…
Ехал за ней и думал: выбросит — не выбросит?
Выбросила!
Прощальным крылом махнула ладошка, и остаток недокуренной сигареты, тлея красным угольком, улетел под колеса соседней машины.
Кто она эта девушка? Чья-то дочка? Жена? Мама? Сестренка?
Откуда взялось у нее это ложное представление об эффектности такого поведения? Искреннее заблуждение в собственной очаровательности затмевает в ней любовь и уважение к своей стране, к Питеру, в котором, быть может, она родилась. К едущим рядом водителям. К окружающим людям.
Она любит свою машину — не гадит в пепельницу? Гадит на тротуар, в мою душу и души людей, которые любят свой город! Чистота в ее пепельнице дороже чистоты улиц. Кто ее этому научил? Ведь она не родилась за рулем в машине. Значит, переняла у кого-то опыт.
Ей понравилось это движение легкой непринужденности с выбрасыванием окурка, которое она увидела в фильме, на реалити-шоу или прочитала в книге. Неужели для нее нет другого способа выразить свою элегантность? Очаровать окружающих иным способом. Мы деградируем!
…Я искоса посмотрел на Марго. Искренне хотелось верить, что это была не ее рука.
Наступило время обеда, и я почувствовал, как стал побаливать живот — явный признак необходимости подкрепиться.
— Как на счет перекусить? — спросил я Марго.
— С удовольствием! — ответила она, удивительно искренне.
Марго понравилось путешествовать на большой автомашине, пусть даже с чувствительными сквозняками. Судя по всему, создаваемый грузовиком громкий рык и шараханье в стороны легковушек рождали в ее душе ощущение независимости и свободы, к которой она тоже стремилась.
Я свернул направо по направлению Конюшенной площади. Выбрав на кругу незаметный уголок, припарковал машину. Мы зашли в ближайший ресторан, где не было народу. Сегодня я мог себе это позволить. Столик для некурящих оказался у окна. Рядом с ним стояла металлическая вешалка, и мы повесили на нее свою верхнюю одежду.
Теперь при ярком свете я мог хорошо рассмотреть платье Марго. Оно было без воланов, и всяческих изысков. Словно ее тело окрутили материей и прострочили по фигуре. Небольшой вырез и две косые строчки на груди придавали ее фигуре скромную непорочность. Белые тонкие кисти рук притягивали своей оголенностью и желанием погладить.
Она заметила мой пристальный взгляд, и это ее немного смутило.
— Платье мне мама сшила перед отъездом, я иногда сильно по ней скучаю, — сказала она, — мне хотелось во время крещения быть в нем.
Я промолчал. Улыбнувшись, подумал, что это символично — под дорогой импортной норковой шубой скрывается простенькое домашнее платьице, созданное мамиными руками, и неизвестно, что согревает больше эту очаровательную девушку. Она мне нравилась все больше. Мне казалось, что я успел до того, пока ее совсем не поглотили пошлость и мещанство городской суеты, скрывающиеся под историческим великолепием и гламурной напыщенностью культурной столицы.
Наши задницы, натертые жесткими сиденьями грузовика, благодарно опустились в мягкие кресла. Марго стала изучать меню.
Я огляделся по сторонам и среди всеобщего людского гомона услышал неприятные знакомые звуки, идущие сверху. Это был плоский телевизор, подвешенный к потолку напротив столика слева от нас.
Вот уже несколько лет я практически не смотрю телевизор.
Ведущие программ, которых якобы отбирают по конкурсу, читают по бумажке, путаясь в словах. Наверно, они даже предварительно не просматривают текст. Считают, что я и так сожру!
Большинство популярных особ существуют на телевидении не для зрителя, а для себя. Все, что он творит и говорит, — это чтобы зафиксироваться в ящике. Ему совершенно наплевать, как его воспринимают. Он просто там живет, купаясь в лучах собственной известности. Когда Ника Стрижак начинает, волнуясь, махать руками и как обычно, перебивать собеседника, не давая тому закончить речь, я вообще не могу понять, о чем она говорит. Кто ее туда протащил? Как она попала на телевидение со своим «дефектом фикции»?
В замечательном фильме «Карнавал» с Ириной Муравьевой в главной роли героиня, чтобы только поступить в театральный ВУЗ, целый год носила во рту орехи и училась правильно говорить, дабы избавиться от акцента. Слабо? Телевидение — это тоже искусство. Думаю, оно концентрирует в себе передаваемые зрителям эмоциональные состояния, которыми надо уметь управлять, а не выпячивать свое «Я» на весь экран.
