И все-таки что-то мешало ему переломить себя.
Тоню ему жалко. С нею творится неладное — это видно. Может, ее лечить, спасать надо… И все равно какая-то внутренняя убежденность настаивала: даже если это болезнь, ее надо лечить и можно вылечить только правдой! Непокорной правдой. Нельзя безропотно, покорно выслушивать несправедливость да еще самому же предлагать мировую. Нельзя же виниться, если ты прав. Отступить перед несправедливостью — значит дать ей права на будущее. Здесь не его должны переубеждать и переломить, а он. Потому что он прав!
За окном спальни было темно и ветрено. Посаженные во дворе в год новоселья березки и тополя превратились в настоящий молодой лесок, мотались под сердитыми наскоками ветра то в одну, то в другую сторону, словно бы прикрываясь от него светлой изнанкой своих зеленых плащей. Похоже, что готовился дождь… Ночь и дождь — и одинокая, расстроенная женщина… Скользкие улицы, оголтелые автомобили, а то и какая-нибудь шпана — из тех, что тупо повторяют потом в суде наивно придуманные адвокатами «смягчающие» объяснения: «Я не хотел… я не думал… не сознавал…»
Какие тут, к черту, выяснения «прав — виноват», когда там — женщина! Твоя единственная, как ты ни сердись на нее.
За темнотою окна вдруг промелькнуло, прорезалось, как при вспышке молнии, давнишнее, счастливо-радостное.
Тоня была тогда полудеревенской девчонкой, непосредственной и стеснительной, но старалась во всем походить на городских, казаться смелой, независимой. Чтобы не выглядеть хуже городских, она все свои деньжонки тратила на одежду, а разговоры старалась вести все больше культурные, умные, сильно отдававшие книжным, а то и газетным умом. И вот было одно весеннее воскресенье. Виктор заехал за Тоней в общежитие, они сходили в Эрмитаж, в те годы еще не переполненный иностранцами, потом сели на речной трамвай и поехали в ЦПКиО. Там Виктор пригласил Тоню в ресторан-поплавок, где заказал роскошный обед с дорогой ранней клубникой на десерт. Послеобеденный отдых у них был в лодке. А поближе к вечеру они лениво бродили по самым неприметным, укромным тропинкам парка и где только можно целовались, хмелея от этих поцелуев, как от крепкого вина. Уже поздним вечером, прощаясь перед своей общагой с Виктором, Тоня сказала: «Витя, мы провели сегодня незабываемый день, правда?» Виктор невольно улыбнулся от таких возвышенных слов, и чуткая Тоня догадалась: «Ты посмеялся сейчас надо мной, да?» — «Ну, что ты! Денек был действительно… Только ты так сказала — прямо как из книги». — «А в книгах правду пишут!» — убежденно проговорила Тоня, глядя на него радостными чистыми глазами. Виктор же обхватил ее покрепче и снова начал целовать, приговаривая: «Вот кто мой Незабываемый День! Вот кто!» А Тоня, балуясь, будто бы отклоняясь, все повторяла: «А ты правду говоришь? А ты правду…»
Тоня стояла в дверях спальни, то ли выжидая, то ли опасаясь чего-то. Вот они встретились взглядами, и Тоня сказала:
— Может, я уже беременная, а ты…
— А что я? — несколько растерянно спросил Виктор.
— Нечуткий, злой…
Кажется, только теперь Виктор вполне осознал то, что услышал от Тони («Может, я уже беременная…»), и задним числом испугался: вдруг они уже навредили как-нибудь той будущей, едва зародившейся жизни?
— Тоня! — позвал он тихо и предостерегающе, как если бы она стояла на опасном месте, с которого надо немедленно сойти, сбежать. Как если бы на нее неслись скачущие всадники. — Тоня!
И она поняла, почувствовала, сбежала со своего места, кинулась Виктору на шею, повинно и подзащитно… И всадники проскочили.
— Что же это делается с нами, Витя? Что это такое с нами?
— Мы ошалели, Тоня.
— Ой, правда, ошалели, и я — первая. Ты мне все время дело говоришь, а я ошалела и понеслась. А куда нестись-то?.. Сейчас еле-еле из-под колес вывернулась.
Виктор только и мог, что покрепче прижать ее к себе. И лишь через некоторое время, сглотнув что-то, проговорил:
— Я тоже хороший осел. Осел и татарин. Ты меня… это…
— Нет, нет, ты — умный, ты — хороший, Витя. И нет у меня никогошеньки на всем свете, кроме тебя, нет и никогда не будет. Ведь мы самые-самые родные друг для друга… и самые непримиримые сделались…
Она уже откровенно плакала, выговаривая накопившиеся, осмысленные в недолгой разлуке слова, радуясь, что может их высказать, что дома так хорошо и безопасно, что ее слушают.
— Нам ли не жить-то, Витя! Нам ведь все кругом завидовали: какая дружная пара, говорили. Мои девчонки все спрашивали: а как это вы столько лет живете, и все ты домой торопишься, все мужа без конца вспоминаешь? А вот так, говорю, девочки: прижмешься к нему — и нет тебя! Они посмеются, а то и задумаются. Потом и скажет какая: мне бы так!.. А мы теперь тоже… Неужели это сглазили нас?
Они стояли, все еще обнявшись, в тесном проходе между стеной и спинками кроватей, и Виктор чувствовал тепло и соль Тониных слез, как будто были это и его собственные слезы, и все продолжал прижимать ее к себе, и это было теперь для него почему-то самым важным и главным: крепко прижимать ее к себе и как можно дольше не отпускать.
