А на самом деле мне было страшно, я как всегда запараноила: а вдруг этот Шиша старшакам пожалуется и они пойдут со мной базарить за гнусные угрозы? Что я им отвечу? Типа пошутила?
Но Василисин расчет оказался верен. Вот если б ему пригрозили побоями— другое дело. Но о таких угрозах, как лишение невинности анальным путем, жаловаться язык не повернется. И Шиша, хоть и не поверил сначала, все же не на шутку испугался. Он же не знал, что впрягаться за меня абсолютно некому, и это блеф. Но воображение Шиши, видимо, само все дорисовало.
В этот же день он, как-то стесняясь и робея (что было для него совсем несвойственно) отдал мне долг и старался больше не смотреть в мою сторону. А я все еще не могла поверить, что план сработал. Ай да Василиса!
Что еще запомнилось за тот год?
Мы с какими-то нефорами в гостях у малолетних мажоров, мечтающих тоже стать неформалами, опрометчиво оставленных родителями без присмотра на выходные. А мы для них, значит, образцы поведения. Кто их нашел — не знаю. Помню только, как после опустошения домашнего мини-бара (просто невиданная роскошь) я хотела поблевать в форточку. Но не рассчитала немного, и содержимое желудка оказалось между толстыми рамами, внутри окна, примерзая к стеклам — хороший подарочек гостеприимным детишкам.
Помню, как меня окружили какие-то гопы по дороге домой.
— Ты че такая страшная, хули ты так ходишь? — стандартно начал один из них.
— Да у меня даже хуй бы на тебя не встал, — подхватил второй.
— Ну и слава богу, нахуй мне твой хуй сдался, — парировала поддатая, а значит смелая я.
— Иди отсюда, дура, — обиделся гопник.
Был большой ажиотаж вокруг миллениума. Кто-то, как всегда, обещал конец света, другие верили в лучшее. Как я входила в двадцать первый век, в новое тысячелетие? Пьяная, в подъезде чужого города, распивая спирт с малознакомым панком, а затем сосущаяся с ним же под грохот салюта и веселые крики счастливых детей.
Помню, как в школе вызывала директорша к себе на разговор (ну чтоб я одевалась по-приличнее), поймав в коридоре с поставленным ирокезом. А я ей жестоко дерзила, начитавшись о своих детских правах в учебнике по обществознанию. После этого она хотела меня исключить — мой внешний вид и бесчисленные прогулы могли стать прекрасным поводом, но учителя, как всегда, меня отстояли.
Они еле-как нарисовали оценки за год. Педагоги меня жалели, пытались образумить, помня мои предыдущие заслуги и таланты, а теперь выводили натянутые тройки. Я не заслужила даже их. Правда, по легким предметам — русскому и астрономии — мне все же поставили честные пятерки.
Да. Алкоголизм, особенно детский — это страшно. Попадя в эти липкие сети, вырваться практически невозможно, особенно когда и желания такого нет. Я ведь не считала себя алкоголиком, искренне полагая, что это все несерьезно. Любые обвинения в алкоголизме почему-то встречались в штыки. Говорят, признание проблемы — полпути к ее решению. Я же упорно не хотела признавать свой недуг, просто не верила даже в это, влипая тем временем все сильнее. Но апофеоз моего безумства пришелся на летние каникулы.
Начало лета ознаменовалось областным фестивалем живой музыки. Он проходил на берегу озера, вдали от цивилизации. Конечно, такое событие нельзя пропускать, и я, не раздумывая, отправилась туда с какими-то знакомыми неформалами, выпросив у папы брезентовую палатку. Он долго не хотел ее давать, берёг для своих вылазок в лес, но все же согласился.
В первый день мы вроде даже пытались что-то приготовить покушать. Но быстро забросили это занятие, так и не доведя суп из тушенки, макарон и какого-то лопуха (его кинул кто-то ради прикола) до готовности — мы торопились «прийти в форму» (накидаться побыстрее), и было уже не до супа. А потом об котелок и вовсе кто-то споткнулся, опрокинув наше варево.
Дальше мои воспоминания обрывочны — будто разрозненные, внезапные вспышки, мне даже вряд ли удастся связать их в единую картину. Это была неделя полной невменяемости, я еще ни разу не уходила в настолько безумный отрыв.
Вот представьте: ночь, всюду костры, огромный палаточный городок в лесу, несколько сцен, тысячи людей. А я уже не понимаю, где нахожусь, резко осознав один ясный факт: я иду по сырой земле, ночью, в одних носках. Где ботинки — неизвестно. Что я здесь делаю, куда шла, где моя палатка и хоть кто-нибудь из знакомых? Замерзнув, я просто на автомате подсаживаюсь к какому-то костерку. Там мне, разумеется, наливают и еще чем-то подкармливают (имею в виду колеса).
Потом я мечусь по чьей-то палатке (как я там оказалась?) с дикими криками «эти линии электропередач повсюду! Везде провода! Прогоните гигантскую стрекозу!»
Еще вспышка памяти: я иду с кем-то по лесу в темноте, тут из кустов выбегают деревенские ребята и начинают нас прессовать. А потом какой-то парень в тельняшке и с топором, появившийся из неоткуда, их разгоняет, страшно матерясь при этом.