Случилось это происшествие, вернее история, год назад. Никто б не вспомнил, да вот Дарью Ивановну на днях похоронили и вспомнили.
Была тоже осень, октябрь месяц. Сидели мы, как сейчас, возле подъезда, дышали. Хорошие дни в октябре выпадают редко, уж если погода, мы дышим весь день. Скамейка наша изо всех подъездов самая удобная — широкая и со спинкой. На нее все так и тянутся. Сидим мы — четыре женщины да Иван Кузьмич. Говорим разное. Больше про болезни, что чем лечить (я в этом деле понимаю, сколько лет в аптеке посуду мыла). Ну, и о соседях, конечно. Все мы одинокие, к чужим подселенные. Только Иван Кузьмич живет с дочерью. А мы подселенки, у нас соседи.
Вдруг слышим, будто крикнул кто в доме женским голосом. А мы свое — ля-ля-ля да ля-ля-ля. И опять крик. Иван Кузьмич нам: «Замолчите, дайте послушать, где кричат». А Панька Ездунова ему: «Это Ворчунов Федька с женой разговаривает». «Как же, — я говорю, — сегодня четверг, им рано еще…»
Тут вдруг как закричат сверху диким криком, так мы все и вскочили. Смотрим, а Дарья Ивановна в окно высунулась, руки вытянула и кричит-кричит. Просто-таки вопит. Мы бегом к соседнему подъезду и на лифте на шестой этаж. Иван Кузьмич с нами не поместился. «Я, — говорит, — внизу постою, вдруг она из окошка бросаться надумала». Ну, это он зря — Дарья с нами сидела, минут десять как встала — «обедать пора». А мы ей: «Еще рано, посиди, подыши». «Покуда я, — говорит, — разогнусь да покуда дойду». Спина у нее больная, и ходит она с клюкой. Не ходит, а ползает, можно сказать. Теперь-то надо говорить «ползала», нет уж ее, да я не привыкла еще.
Ну, поднялись, позвонили мы к ней два звонка. За дверьми шум, крик, нам не отпирают. Мы — стучать. Панька орет: «Открывайте, убивцы!», а Шура-прачка давай ногой в дверь ботать.
Открыла нам Лидка. Вся красная, космы рыжие всклокочены, в руке мокрая мешковина. «Вам, говорит, чего? Что за комиссия пенсионерская явилась? Я полы мою, вы мне натопчете».
Тут Дарья из своей комнаты вышла — плачет, трясется вся, причитает. А мы ни слова понять не можем. Наконец выговорила: «Кошку мою в окно выбросили, звери, звери, а не люди!» Мы на Лидку — кто кошку выбросил, не Генка ли твой? (Парень у нее в седьмом классе.) А Лидка оскалилась: «Врет она все, подселенка проклятая, кошка ее сама выпрыгнула! Нужна мне ее кошка, да пусть она со своей кошкой идет…»
Панька Ездунова начала было отругиваться, а я сказала: «Давайте говорить по-культурному» (я все ж таки медицинский работник).
Тут как раз Иван Кузьмич поднялся, и мы вошли в квартиру. Иван Кузьмич подтвердил, что кошка лежит под окнами, аккурат между Дарьиным и кухонным, лежит на камне и уже не дышит. Дарья опять расплакалась. Мы дали ей валидолу и аспирину, уложили и оставили с ней посидеть Мотю глухую. А сами пошли на кухню — обсудить вопрос.
Иван Кузьмич сказал, что кошка сама выпрыгнуть в окно не могла — не котенок уже. Шура-прачка вспомнила, что Дарья держала кошку всегда в комнате на замке. Окно она не открывает, разве самую маленькую щелочку — радикулит у нее. А я сказала: «Как же Лидка кошку достала, если она запертая была?» Лидка обрадовалась: «Слава богу, хоть одна умная голова на пятерых нашлась!» «Не спеши, Лида, — ответила Панька Ездунова. — Была б кошка в комнате заперта, — жива бы осталась!» И правда, окно-то Дарья открыла только, когда надоумилась вниз посмотреть. «Должно, кошка за Ивановной выскочила, когда она уходила. Кошки — они увертливые», — сказал Иван Кузьмич. «А окно-то в кухне было открыто, когда мы взошли, добавила я, — ты, Лидка, его при нас и закрыла».
«Ах вы, паразитки! — закричала Лидка. — Сидите целыми днями без дела, треплетесь, и от неча делать придумываете на людей!» И давай нас гнать, аж тряпкой замахала. Я ее успокоила: «Мы-то, мол, уйдем, а вместо нас придет милиция, потому в окна бросать что чужое — вещи ли, кошку ли — ты не имеешь права».
Лидка сказала: «Вас из милиции наладят знаете куда»? Но тут Иван Кузьмич ей сказал по-свойски, чтоб она язык подобрала. Лидка начала кричать и вдруг заплакала: еще мало, говорит, мне неприятностей — муж сидит (два года получил за хулиганство), сын на второй год остался (избаловали они его), голову в автобусе зашибла (это она врет, ходит тут к ней один, и когда пьяный, то дерется), мало, говорит, этого, так еще кошка под ванну гадит!
Вдруг мы видим Дарью Ивановну, она позади Лидки стоит, бледная-бледная. «Лидка, — говорит Дарья тихо (голосу у нее совсем не стало), — Лидка, имей же ты совесть — убила божью тварь да еще на нее наговариваешь! Как она могла под ванной гадить, когда я ее из комнаты не выпускаю и песок для нее у меня под кроватью стоит?»
Лидка вдруг рукой махнула: «Я на работу из-за вас опаздываю» — и ушла в свои комнаты. А Дарья опять плакать: «Я виновата, не досмотрела, должно, Мурочка за мной выбегла». Я Дарье говорю: «Хватит тебе убиваться — кошка она и есть кошка, здоровье все ж таки важнее!»
