Представленный в настоящем издании роман «Подвиг» является заключительным в трилогии генерала Петра Николаевича Краснова (первые два «Largo», "Выпашь"). Читатель вместе с героями переживает перипетии Русской Голгофы в первой четверти ХХ века. Это роман о чувстве и долге, о вере и безверии, о судьбе и о верности человека своему высшему предназначению. Это роман о Любви. И это роман о Семье, о ее непреходящей ценности как залоге благополучия всякого народа. Написанная высочайшим русским талантом, трилогия П.Н.Краснова обладает неоценимым качеством, которое ставит ее на совершенно особое место в отечественной литературе и на особую высоту, делая необходимым, обязательным чтением для тех, кто в свое время довольствовался "Хождением по мукам" А.Толстого или «Разгромом» А.Фадеева. Ибо это роман — Свидетельство. Он богат ценнейшими наблюдениями непосредственного участника событий, имеющими для современного российского читателя особое значение. Творческий гений автора позволил ему в этих наблюдениях подняться до глубоких обобщений. Наконец, эта трилогия являет нам ярчайший пример живого, полнокровного, и потому убедительного положительного героя в русской литературе. Это Петр Сергеевич Ранцев. В высшей степени типично для нашей русской истории, чтобы появился выдающийся характер, нужны исключительные обстоятельства. И создан этот образ в литературе тоже человеком выдающимся, писателем, публицистом, Русским Офицером, мучеником застенков НКВД. В третьем романе трилогии автор описывает события случившиеся с героями уже в придуманном мире. Краснов в очередной раз возвращается к теме спасения России от большевиков.
Такъ бываетъ во сн. Вдругъ незримыя, душевныя, внутреннiя очи откроются въ полномъ мрак. И — нтъ мрака. Никогда невиданные города, помстья, лса, сады, люди, сцены, приключенiя мелькаютъ, смняются, исчезаютъ, появляются вновь. Плетется колдовской разсказъ, увлекаетъ … и … закрылись духовныя очи … Мракъ … Небытiе … Усилiемъ сознательной воли откроешь глаза. Куда двались города, лса, поля, весь пестрый калейдоскопъ никогда невиданныхъ людей?
Передъ изумленными и разочарованными глазами въ мутномъ свт, идущемъ изъ узкаго отельнаго корридора, сквозь окно надъ дверью проявляются бдная комната, стулъ изъ соломы, грязный коврикъ, раковина умывальника и старая ошарпанная портьера. Вся пошлость бдной жизни въ изгнанiи, безъ Родины, безъ цли существованiя потрясетъ все существо… Съ тоскою закроешь глаза … Опять мракъ … Небытiе … Потомъ снова какiя то очи открылись, сознанiе, пониманiе пробудилось … Какое геройство!.. Какiе подвиги!.. Красота какая!.. По крутой, почти отвсной гор несется крошечный вагончикъ — такихъ и не бываетъ на свт — выше, выше … Тамъ, съ вершины — голубыя дали, и въ нихъ дрожитъ, играетъ, тнями переливается несказанно прекрасный городъ. Онъ голубой, прозрачный… Сонное виднiе говоритъ его имя… Схватить? … Запомнить? …
Гуще, сильне мракъ.
Какъ же звали тотъ голубой, прекрасный, далекiй, недостижимый городъ? …
Сквозь портьеру глядится утро. Дождь бьетъ въ стекла. Жизнь монотонно шумитъ внизу. И сонный городъ и имя его исчезли изъ памяти, ушли изъ сознанiя… Навсегда …
То былъ сонъ…
Сномъ казался заливъ, полукругомъ врзавшiйся въ берегъ. Алыя краски на запад погасали. Берега темнли. Плоскiй, лвый, — тамъ, гд широко разлилась Луара, исчезъ во мрак. Правый, гд темныя скалы слились съ домами и деревьями и черными зубцами вырисовались въ темнвшемъ неб, точно сказочный городъ, дрожалъ въ лиловатой дымк. На далекомъ мысу, за ркой, краснымъ огнемъ вспыхнулъ и угасъ маякъ. Ему блымъ огнемъ отвтилъ другой, за Круазикомъ. На горизонт, на далекомъ острову, каждыя пять секундъ сталъ загораться блый огонекъ. Море сливалось съ небомъ въ общей мгл. Вспыхнули звзды. Заиграли алмазами.
Берегъ на много верстъ опоясался вереницею яркихъ электрическихъ фонарей. Отъ ихъ смлаго, наглаго свта море стало казаться темне.
Красота несказанная была кругомъ. Черные валы съ тихимъ ропотомъ вставали надъ уснувшимъ моремъ, шли къ берегу, становились длинне, уже, и вдругъ опнивались шипящей, блой полосой, разсыпались о прибрежный песокъ и исчезали. Сзади нихъ поднимались другiе, тянулись черными чертами, вспыхивали блой пной и замирали съ шипнiемъ на берегу. Море дышало въ ночномъ сн. Кто то Незримый и Могучiй линовалъ по нему черныя полосы и сейчасъ же стиралъ блестящими, серебромъ играющими чертами.
Конечно: — сонъ …
Снилась женщина, зябко кутавшаяся въ дорогой, широкiй мхъ. Она сидла въ деревянномъ отельномъ кресл у желзныхъ сквозныхъ перилъ набережной. Голубая шляпка съ внизъ спущенными полями скрывала золото ея волосъ. Свтло голубой жакетъ и юбка, такая же, точно такой же матерiи сумочка — все добротное, дорогое, въ лучшемъ магазин, у моднаго портного сдланное, необычайно шли къ ея юному, нжному, не испорченному жизнью лицу. Точно голубая птичка прилетла изъ далекихъ, заморскихъ странъ и услась въ кресл на берегу океана.
Противъ нея, придвинувъ другое, такое же тяжелое кресло, сидлъ старикъ. Смятая, видавшая виды, испытавшая дожди и сушку на печи, мягкая шляпа съ отвисшими, кривыми, точно мышами изъденными полями, широкое пальто поверхъ костюма, тоже видавшаго виды, съ бахромой внизу штановъ и въ соотвтствiи съ костюмомъ — старое тонкое лицо, сдые, не модные усы, все тоже изношенное, истомленное лишенiями и страданiями, старомодное, «старорежимное» — такъ не шло оно къ женщин — синей птиц, принцесс грез, прилетвшей изъ далекихъ странъ, какъ не подходитъ отельный номеръ бженской яви къ лучезарному, голубому виду прозрачной долины бженскаго сна.
Старикъ разсказывалъ длинную исторiю. Женщина иногда задавала вопросы. Иногда дополняла разсказъ старика своими переживанiями въ этотъ страшный и великiй годъ мiровыхъ потрясенiй.
Онъ разсказывалъ: — мелкая, безотрадная людская пошлость. Жизнь изо дня въ день. Свары и ссоры, сплетни и безудержная болтовня, нищета, бдность, муравьиная бготня за заработкомъ — людской муравейникъ — это и была жизнь, явь, подлинное бытiе… Она слушала, широко раскрывъ, — въ темнот они блистали, — свои голубо-зеленые глаза, изумлялась, возмущалась, пожимала плечами, ежилась, кутаясь въ пушистый, нжный мхъ.
Но понимала: — такъ оно и было, ибо и ея коснулась пошлость людской жизни. Такъ должно было быть на земл, гд стало тсно жить…
