Глядит на развернутую карту генерал, считает, думает, как бы в этом бою обойтись без потерь и знает, что потери обязательно будут, и он, генерал, обязан первым уже заранее принять на себя эту горькую и тяжелую ношу.
А пока... Рука снова привычно тянется к карандашу, к телефонной трубке. Звучат слова команды. И где-то артиллеристы досылают снаряды в стволы. Выруливают на стартовую дорожку самолеты, наполненные бомбами. Танкисты прогревают моторы, внимательно, как врачи, вслушиваясь в ровное биение железных сердец своих боевых машин.
На переднем крае тихо. Молчат солдаты, готовясь к своей страшной, но обязательной работе. Диски автоматов сполна набиты патронами, скользкими и вескими, как спелые желуди. II вдруг эту сторожкую, предгрозовую тишину прорезало тонкое и призывное:
- Му-утти! Мутти!
Замерли, прислушиваясь, командиры. Вздрогнули, насторожились солдаты.
Все дети плачут на одном языке.
Николай Иванович прервал свой рассказ, поднялся, тяжело сутулясь. Жена испуганно кинулась к нему, прижалась и затихла покорно под его крепкой рукой.
Мы вышли на улицу.
Большой рабочий поселок Тяжин спал. Звездная ночь дышала покоем. Только далеко-далеко, у самого горизонта, копилась неясная черная тень. К утру надо было ожидать дождь.
Мы сели на завалинке. Я закурил. Николай Иванович тоже потянулся к моей пачке «Беломора».
- Вообще-то бросил я это дело. Ну да сегодня такой день.
Николай Иванович говорил ровным, неторопливым голосом. Но руки его, когда он торопливо раскуривал папиросу, мелко дрожали.
- Му-утти! Мутти!
...Можно привыкнуть или притерпеться к боли, не вскрикнуть, когда разгоряченное боем тело, вдруг сразу обмякнув, покорно примет под сердце шершавый осколок; сжав намертво зубы, молчать и потом, когда тебя будут резать и сшивать заново, чтобы опять ты встал в строй - ведь война ещё продолжается.
... Полк готовился к наступлению на Люблин. От штаба на передовую ходили балочкой, густо поросшей мелким осинником. Хоть и крюк получался порядочный, зато спокойно - балочка со стороны немцев не просматривалась. А он решил спрямить.
Сколько пролежал в беспамятстве. Николай не помнит. Сразу три пули из крупнокалиберного пулемета перечеркнули путь солдата. Две попали и ногу, одна - в грудь.
Кое-как перевязался. День клонился к вечеру. Багровое солнце скатывалось за лес, над которым толпились лохматые и грязные тучи.
- Ветер будет. С дождем, - вяло подумал Николай Масалов.
И вдруг все тело новой острой болью пронизала мысль: «А ведь меня здесь не найдут. Здесь же наши не ходят».
Завтра наступление. Уйдет полк. А его, гвардии сержанта Николая Масалова, занесут в списки без вести пропавших. Читай потом и понимай, как хочешь: то ли принял человек безвестную геройскую смерть, честно и до конца выполнив свой солдатский долг, то ли струсил и сдался в плен?
Это сверху земля кажется ровной да гладкой. Несут и несут тебя по ней привычные к ходьбе ноги; не споткнутся, не оступятся. Масалов полз. И каждый бугорок, каждый сучок рвали истерзанное болью тело.
Его подобрали утром, на той самой тропинке, с которой он так опрометчиво свернул в сторону.
А через полтора месяца Николай Масалов на попутных машинах уже догонял свой полк, чтобы форсировать Вислу.
Да, человек сильнее своей боли. И в Берлин Николай Масалов пришел с туго перебинтованной головой. Но не мог же он отлеживаться в госпитале!
...Можно привыкнуть или притерпеться к тяготам фронтовой жизни, шагать и шагать, если даже каждая кровника, каждый нерв криком кричат: «Стой! Отдохни!»
...Можно преодолеть чувство голода, уметь отдать товарищу последний сухарь, если товарищ ослаб.
Это он, Николай Масалов, понял давно, еще тогда, когда выходили из окружения. Особенно в ночь перед последней атакой. Есть было нечего. Тогда командир роты Хозяинов предложил собрать все вещмешки вместе и всё, что в них есть съедобного, сложить в одну кучу.
Жалкой получилась та куча. И все-таки, когда рота поела и встала, она почти не убыла. Надо было чем-то кормить раненых. Это знали все, хотя об этом никто не напоминал. Святое чувство товарищества оказалось сильнее голода.
А потом уже здесь, в Германии. Стремительно продвигаясь вперед, полк один за другим освобождал концентрационные лагеря смерти. Навстречу солдатам выходили люди-тени. Русские, поляки, французы, англичане... Их тогда трудно было различить. Одинаково одетые, одинаково худые, они все говорили по-русски: «Хлеба»!
Тылы отстали. Последнее время солдаты питались плохо. Больше рассчитывали на собственную смекалку, чем на полковые обеды. И тогда был даже издан специальный приказ, в котором командирам категорически предписывалось строго следить за тем, чтобы их подчиненные съедали хотя бы то, что им давали. Но как-то так получалось, что ни одна протянутая рука узника не осталась пустой. А солдаты потуже затягивали поясные ремни и находили в себе силы доброй шуткой подбодрить этих чужих людей, которые вот только сейчас заново стали понимать, что они люди.
