Мальчишка долго набирался смелости.
Задать вопрос уже успели все. А кто и по два.
В классе он явно был самым слабеньким – и если его не били, то лишь потому, что драки строжайше наказывались.
– Да, мальчик, что ты хотел спросить?
– Я... Можно я только сначала объясню?
– Можно.
– Я бы тоже хотел в разведке служить...
По классу пошли смешки. Но мальчик не смутился. Он и в самом деле долго набирался смелости.
– Я читал, что в разведке главное – незаметная внешность. А я в классе самый незаметный. Но и незаметный может провалиться. И вот поэтому я хотел про пытки спросить – их очень трудно выдержать?
Это был запрещенный вопрос. Им ДОЛЖНЫ БЫЛИ запретить об этом спрашивать. Но мальчику очень важно было спросить именно об этом. Потому что он самый незаметный. И хочет, чтобы его однажды заметили и думали о нем – вот будущий разведчик.
Конечно, он мог бы спросить не при всех. Но он боялся, что потом его просто не подпустят к гостю – он все же не такой незаметный, чтобы тихонько пробраться в учительскую.
Их учительница наверняка покраснела. А как подобрался весь класс! С этого дня мальчика точно будут уважать больше. Возможно, вдохновленный этим уважением, он начнет лучше учиться, тренировать память, запишется в тир...
И ему предложат написать Письмо Президенту.
И он напишет, что хотел бы стать разведчиком.
Как Арсен Стерлин.
Сил не осталось. Их не осталось совсем – он понял это, когда из чистого упрямства сел на нижней полке и перекосил тело так, чтобы можно было смотреть в окно. И дело было не в дурной испарине, не в одновременном пробуждении дюжины болевых точек... Да какие там точки. Это были раны, скверные, растравленные «до мяса» с палачес... а с какой еще расчетливостью можно применять «третью степень устрашения» на допросах?
Но дело было не в том, что одинокая еженощная мука тянулась уже полгода и он давно не знал цены своего молчания.
Он мог молчать до смерти. Тело, и прежде-то бывшее в его глазах лишь повседневной одеждой души (хотя многие однокашницы полагали иначе), он теперь не считал своим вовсе.
Ослабела именно душа. Не разум, не воля – душа. Пашни, разбухшие от талой воды, вязкой черноземной рябью проносились сквозь нее, не радуя, перехлесты проводов змеились сквозь нее, не вызывая отклика, а переведя взгляд выше, он подумал – «верх»... Хотя увидеть хотел небо.
Мир пролетал сквозь душу; стало быть, душа обессилела до последней степени; стало быть, душа умирала, ее ничто не держало. Кроме тонкой цепи, которая тянулась от правого запястья к упору откидного купейного столика; кроме прозрачных жестких зрачков сопровождающего офицера.
(Почему человек так устроен, что для высвобождения души должен изничтожить или хотя бы непоправимо повредить свое до омерзения живучее мясо?)
Офицер стоял в коридоре и в купе как будто не смотрел. Но этапируемый знал, что все невеликое окружающее пространство размечено взглядами надзирателя от угла до угла, что весь воздух пронизан «траекториями визуального слежения».
Еще месяца два назад ему казалось, что если наткнуться на них с размаху, можно в кровь изрезаться, как о проволоку.
Офицер навел взгляд на его висок; подождал, пока он почувствует – он всегда чувствовал их взгляды, как неприятный зуд в той части тела, куда нацелены офицерские зрачки, – и отвернется от окна.
– Как вы себя чувствуете?
У него не хватило сил даже подумать об офицере плохо.
Да офицер, в общем, и не заслуживал. Он обладал равнодушной корректностью арифмометра. Три раза в день просил у проводницы ресторанное меню для подконвойного; если тот задумывался над этим меню дольше двух-трех минут, взглядом давал понять, что пора бы уже и выбрать; сообщал заказ проводнице; помогал ему усесться за столиком, ни разу не причинив при этом боли; неизменно предлагал столовое белое, которое заказывал себе, и, услышав отказ, наливал ему из графина воду; осведомлялся о самочувствии; по первой просьбе без малейшей брезгливости извлекал из-под койки госпитальное судно...
Наверное, ответил бы и на «лишние» вопросы (не касающиеся пункта назначения), будь у его подопечного силы спрашивать...
Да, как он себя чувствует?
– Очень сильная слабость...
Конвоир кивнул.
– Скоро уже прибудем. На месте сможете отдохнуть.
«На том свете? » – пошутил бы он еще две недели назад, вызывая конвоира на рисковую пикировку.
– На этом, – негромко отозвался офицер.
Кровь, как на первых допросах, когда ловили на слове, отхлынула от лица, потом ударила болью в виски.
– Простите?
– Я говорю, скоро прибудем, и сможете как следует отдохнуть.
Послышалось. Как отчетливо. Говорят, перед смертью люди слышат свое имя.
Интересно, мама – слышала?
Она задолго до срока знала о своей смерти: у нее был туберкулез. И она не хотела ложиться в государственную лечебницу.
Потому что она не хотела жить.
Он-то все понял.