— Дедушка, а она обо... мне... так и не вспомнила... потом?
Старик нежно погладил по щеке мальчика.
— Почему же не вспомнила? После того как мы с тобой оправились и разжирели на царских харчах, мне стало невмоготу переносить безделье. И мы с тобой и еще один парень... не хочется больше говорить, и не потому, что он калека, — хромой и косой, а потому, что он — существо злобное, жадное, увечный душой. Но потом подрос ты, и мы расстались с этим парнем — слава богам. А встретились мы с царицей на пиру, который закатил хлебосольный Беварасп — вождь гузов. Вот тогда-то она спросила меня: "Как там мой крестник? Живой?" Я ответил, что не просто живой, а шалун, каких редко встретишь. Она попросила показать тебя, прибавив при этом: "Я же ему пуповинная мать!"
— Так и сказала — "пуповинная мать"?
— Да, так и сказала. И я повел ее в юрту старшего сына Бевараспа, где ты находился, и она долго-долго смотрела на тебя. Я это чувствовал...
— Я не помню этого, дедушка!
— Еще бы помнил! Ты от долгого пути так утомился, что проспал весь праздник и все никак не мог выспаться. Мал же еще был.
— Как жалко. Ну, а что было потом?
— Поглаживая тебя, спящего, я почему-то расчувствовался и еще раз поблагодарил царицу за ее заботу о сироте...
— А она? — с жадным любопытством спросил Ширак.
— А она, продолжая на тебя смотреть, шепотом спросила: "Как ты назвал его, мудрый Зал?" Царица всегда была снисходительна ко мне... да-а... "Ширак", — ответил я ей. "Ширак? — переспросила она задумчиво, повторила: — Ширак. Но Ширак — это "луч", это и "зрачок", так в каком же смысле ты его назвал — луч или зрачок?" — "И в том и в другом, — ответил я. — Он для меня как луч во мраке ночи, и в то же время он — мой зрачок в этом мире". Царица немного помолчала, а затем как-то проникновенно сказала: "Ты дал хорошее имя, мой Зал, — и весело добавила: — Я хотела отобрать его у тебя, но удачное имя, которое ты дал своему приемышу, решает дело в твою пользу. Не могу же я лишать зрачка нашего знаменитого певца-сказителя! — и опять проникновенно сказала: — Научи его любить свою землю так, как ты любишь ее сам, мудрый Зал!"
Ширак вздохнул.
— Наверное, хорошо, что я остался с тобой, дедушка. Я ведь так тебя люблю! — воскликнул мальчик, но тут же с непосредственностью, тихо добавил: — И ее...
Зал сделал вид, что не услышал этого первого признания, обращенного к женщине, своего приемыша.
— Дедушка, может быть, пойдем уже дальше и еще засветлело успеем в аул к усуням?
— Посидим еще немножко. Стар становлюсь — устаю быстро...
— Тогда зачем отказался от коня, которого тебе дарили тохары? Да и раньше тебе сколько раз предлагали самых лучших...
— Чтобы знать и любить свою родную землю, — надо ее не чужими ногами топтать.. Когда своими ногами исходишь ее из конца в конец, когда ее ощутишь всем телом, когда ее запах будешь обонять вот так, а не сидя на коне, тогда она станет для тебя милее всего на свете, даже своими морщинками, как родная мать...
— А какая была моя мать? Я даже не знаю… — с печалью сказал маленький Ширак.
— Твоя мать была простой кочевницей и... великой женщиной, мой мальчик.
Старик и мальчик помолчали. Ширак, встрепенувшись, сказал:
— Давай-ка, дедушка, я приготовлю тебе твою еду.
Ширак проворно расстелил домотканый шерстяной плат, который иногда служил им одеялом. Затем вынул из походной торбы-куржума нехитрую снедь и мягкий козий желудок специальной обработки, в который обыкновенно наливали простоквашу или кислое молоко-айран. Налив айрана в небольшую деревянную чашку, он накрошил туда слегка зачерствевшую лепешку, испеченную на угольках между двумя раскаленными сковородками. Ласково взяв руку старика, он вложил в нее чащу с пищей, а сам вонзил свои молодые крепкие зубы в твердую лепешку, приготовив на закуску кусок овечьего сыра. Зачерствевшая лепешка аппетитно захрустела на его зубах. Старик глотал мелкими глоточками и мелко-мелко перетирал беззубыми деснами хлебные крошки. Он быстро насытился и, словно продолжая прерванную мысль, со вздохом проговорил:
— Теперь быстро устают ноги, не то, что прежде. Бывало, шагал от зари до зари, не зная усталости...
Ширак ополоснул чашку старика в степном ручейке, протекавшем рядышком — путники всегда выбирают место для отдыха возле водицы. Убрал остатки пищи в переметную суму. Туда же сунул, перетянув веревочкой из жил горлышко, и желудочек с айраном. В это время Зал вдруг встрепенулся.
— Что ты, дедушка? — встревожился Ширак.
— Кто-то едет сюда, мой мальчик,
— Откуда ты знаешь?
— Я слышу конский топот.
Ширак стал вглядываться вдаль, потом радостно воскликнул:
— Ой, и вправду, дедушка! Кто-то едет одвуконь. Ну и слух у тебя — как у филина!
— По-моему, я и сам на филина похож...
— Нет, дедушка, ты у меня самый красивый — прямо как царица Томирис!
Зал захлебнулся в старческом смехе — скрипучем и хриплом.
— Ой, не могу! Хи-хи-хи! Не поблагодарила бы тебя царица, если бы это услышала!
— Ты даже красивей! — сердито сказал Ширак и отвернулся.
Зал закатился, захлебнулся и натужно закашлялся. Подскакавший одвуконный джигит вскричал:
