— Я весь внимание, Эстебан Хулио Гарсия Альтамирано, — прищурившись, произнес вождь. — Ты хотел обратиться ко мне ещё с какой-то просьбой?
Снова падать на колени было бы неуместно. Слова, что крутились у испанца в голове, звучали глупо и несуразно. Язык присох к нёбу, всё красноречие отчего-то улетучилось в один миг.
— Сеньор, мне послышалось, или вы дозволили мне выбор супруги?
Вождь рассмеялся. Он обернулся к дочери, окинул взглядом её зардевшиеся щёки.
— Моя дочь вольна выбирать свой путь. И если она согласна разделить с тобой жизнь, я благословлю ваш союз. Но знай, тлакатеккатль, ты станешь оберегать её, как раньше оберегал я. И поверь седине, пробившейся на моих висках по её милости — дело это трудное.
О, Эстебан знал. Прекрасно знал, как несносна и своевольна его Иш-Чель.
Но разве у него был выбор?
Костяной гребень коснулся плеча и испанец стиснул зубы: сейчас будет больно, но для опытного воина это — сущий пустяк. Ицамна ударил молоточком, зубцы вонзились в кожу, впечатав первые штрихи будущей татуировки.
— Дурррак и пижжжон, — Амиго шумно захлопал крыльями. — Пижжон.
Отныне Эстебан облачался в богатый тланчанский наряд. Не простые хлопковые одежды, а полный комплект с перьевой мозаикой, жадеитовыми украшениями и строгим геометрическим узором.
— Пижжжон, — не унимался попугай.
— Если ты не заткнёшься, Амиго, клянусь, я прикажу расшить мой плащ твоими перьями!
Грудь старика завибрировала от смеха, но руки ровно и чётко наносили последующие штрихи. С каждым ударом очертания Кукулькана на капитанском плече становились явственнее.
Стараниями супруги испанец получил прозвище Тиен уч’аб Кукуль’каан, что означало «Этьен, сын Пернатого Змея». Все племена склонили головы перед Ицкоатлем и его белым маршалом, признали Кулуакан новой столицей и жители острова, наконец, объединились под единым знаменем. Возобновилось строительство кораблей, укреплений и фортов, увеличилась добыча серы и производство пороха. От самого Тланчанпана протянулись ирригационные системы и плавучие огороды, соединяя оба главных города посредством сети водных путей.
— Ну вот и всё, — Ицамна промокнул рану чистым полотенцем. — На сегодня мы закончили только очертание. Тебе понадобится ещё несколько недель, чтобы рисунок был полностью готов.
— Пижжжон, — высказал Амиго своё ценное мнение.
Шуганув попугая, Эстебан отсыпал целителю пригоршню железных монет.
— Ступай, человек. — Старик взглянул на капитана из-под кустистых бровей и ехидно добавил: — Солнце клонится к закату. Наступает время господства твоей супруги. Не смею отнимать его у тебя.
Свадьбу кулуаканцы гуляли три дня, ещё три дня проводили в молитвах. Приходили к сеноту Ах-Чаан, словно к древнему храму, и просили мира и процветания. Возлагали цветы, плели венки, мастерили украшения. Эстебан молился о чём-то своём. Беседовал с лазурными водами, раскрывал душу, каялся, вспоминал былое и мечтал о будущем. Сенот Ах-Чаан он называл местом своего второго рождения.
Ночью, лежа в полутьме блёклого света догорающей лампы, Иш-Чель перебирала пряди спутанных волос Эстебана. Запах ладана, приправленный запахом пороха, успокаивал, словно эликсир. Под пальцами чувствовались свежие рубцы, следы сегодняшней сессии у Ицамны.
— Тебе больно? — прошептала она.
— Уже нет, — отозвался Эстебан, прижимаясь щекой к ее макушке. — Скоро Кукулькан будет в полном своём обличье.
— Он уже с тобой, — Иш-Чель ткнула пальцем в его сердце. — Здесь.
— Сегодня ты особенно добра ко мне, ангел мой, твоя улыбка озаряет весь Кулуакан. Что так обрадовало тебя?
Мягкий свет бликовал на компасах и астролябиях, ножах, трубках и прочих вещах, окружавших их совместную опочивальню. Охотница до диковинных вещиц не желала расставаться со своей коллекцией.
— Просто я очень рада видеть тебя, — попыталась уйти от ответа.
— Иш-Чель! — сдвинув брови, Эстебан слегка приподнялся и посмотрел на супругу с напускной строгостью — А ну, признавайся! Что ты опять задумала?