Собирался ли Командир менять курс, запутывать след или прорываться прямо вперед?
Почему ничего не слышно от гидроакустика?
Если Германну нечего было докладывать — это могло означать только одно: на поверхности не было никаких работающих механизмов. Навряд ли противник отступил столь быстро, что он ничего не заметил, так что скорее всего они застопорили машины и прослушивали море. Это будет уже не в первый раз, хотя тишина никогда не была столь продолжительной.
Командир упрямо выдерживал курс и скорость.
Прошло пять минут. Затем Германн широко открыл глаза и качнул штурвал гидролокатора туда-сюда. Они приближались для очередной атаки. Я сфокусировал всю свою энергию на том, чтобы усидеть на месте. Резкое двойное сотрясение.
«Мы дали течь!» — закричал кто-то с кормы.
Командир, пользуясь преимуществом гула после взрыва, сердито закричал на невидимого владельца голоса: «Конкретнее, черт тебя подери!»
Дали течь… Нелепый морской жаргон! Это звучало как что-то полезное[34]. «Давать» ассоциировалось с чем-то положительным, щедрым, и при всем этом «давать течь» было наиболее отрицательным событием, с которым мы только могли столкнуться.
Следующий взрыв казалось ударил меня ниже пояса. Он сбил мое дыхание, иначе бы я завопил. Я стиснул зубы до боли. Кто-то вопил пронзительным фальцетом. Луч света фонаря помелькал в темноте в поисках автора вопля. Я услыхал новый звук: лязг зубов, затем сопение и сморкание. Похоже, плакал уже не один человек.
Чье-то тело врезалось в меня, почти опрокинув назад. Я почувствовал, как кто-то ухватился за мое колено. Он сжимался в комок на палубе.
До сих пор все еще не было аварийного освещения над штурманским столом. Темнота была как саван, под которым втайне могла разрастаться паника.
Мучительные всхлипывания. Они доносились от фигуры, прижавшейся к пульту погружения. Я мог догадаться, кто это был. Айзенберг так врезал ему по ребрам, что он громко завопил.
Командир резко повернулся кругом, как будто его укусил кто-то. «Ты», — прошипел он в направлении пульта погружения, «доложиться мне, когда закончите».
Кто — Айзенберг или его жертва?
Когда снова загорелся свет, я увидел беззвучно плачущего Викария.
Командир увеличил скорость.
«Средний вперед оба, Командир», — отрепетовал рулевой.
Шумы гребных винтов были слышны как никогда — воющий, жужжащий звук с легкими ритмичными ударами. Максимальные обороты…
Стрелка глубиномера проползла пару мелких делений. Мы медленно опускались. Стармех не мог нас выровнять — продувание произвело бы слишком много шума, а откачка за борт была попросту невозможна в этой ситуации.
«Один-девять-ноль», — доложил гидроакустик, «один-восемь-пять».
«Держать курс ноль-шесть-ноль. Будем надеяться, что от нас не всплывает наверх топливо», — мимоходом заметил Командир. Топливо! Для врага маслянистое пятно было столь же хорошим ориентиром, как маркировочный буй.
Командир кусал губу.
Сейчас наверху была темнота, но запах топлива на поверхности моря в любом случае разносился на мили — что днем, что ночью.
«Шумы винтов очень близко», — донесся шепот из рубки гидроакустика.
«Малый вперед оба», — приказал Командир так же тихо. «Рулем работать самый минимум».
Он снял свою фуражку и положил ее рядом с собой на штурманский стол. Символ капитуляции? Неужели мы в конце концов достигли конца каната?
Как раз в этот момент Германн высунулся из своего закутка, как будто собирался доложить что-то. Все его бледное лицо было напряжено. Неожиданно он снял свои наушники. И тут я услышал это своими ушами.
Грохот, взрывы, ревущий вулкан звуков, как будто само море превращалось в руины. Освещение снова погасло. Абсолютная темень.
Все еще с закрытыми глазами я услыхал незнакомый голос, требующий докладов о повреждениях.
Мы снова были с заметно задранным вверх носом. При свете фонарика я видел, что телефонные провода и штормовки заметно отклонились от переборки.
Молчание было прервано докладом с кормы: «Течь в отсеке гребных электродвигателей». За ним последовали другие: «Носовые отсеки, все отверстия в корпусе проверены — водотечности нет». В конце концов зажглось аварийное освещение. Стрелка глубиномера продолжала поворачиваться с тревожной скоростью.
«Оба мотора полный вперед», — приказал Командир. Его спокойный голос резко контрастировал с нотками паники в голосах некоторых.
Подводная лодка дернулась вперед.
«Носовые горизонтальные на полный подъем, кормовые горизонтальные на полное погружение», — приказал Стармех, но на индикаторе положения рулей не было видно никакого отклика.
«Кормовые горизонтальные не слушаются команд», — доложил Айзенберг. Он глянул через плечо на Командира. Лицо Айзенберга было пепельного цвета, но взгляд выражал полную веру в Старика.
«Перейти на ручной привод», — ледяным тоном произнес Стармех, как будто все это происходило во время учебной тревоги.