Чем чаще лицо любовника всплывало в сознании вдовы, тем стремительнее оно теряло физические очертания, превращаясь в эфемерный призрак, словно явившийся в дурном сне, чтобы напакостить ей ради забавы, и исчезнувший внезапно в тот момент, когда она проснулась и открыла глаза.
Чувствовала молодая женщина, что в ее жизни наступает совсем новый этап, что мучительное прошлое отходит в небытие, забирая с собой Родриго. Не боялась она этого судьбоносного шага и сопровождавшую его неизвестность; ее больше беспокоила иная неизвестность, а именно — как долго оставалось ждать перемен. Убийца Мидаса Калано должен был стать мостом между двумя жизнями Вероники и рухнуть в бездну сразу же, как только она совершит переход в будущее. Исполнив свою миссию и рухнув в бездну, он должен был раствориться вместе с прошлым, истлеть как непотребное воспоминание, безвозвратно, без капли сожаления и угрызений, как будто господина Лимнера никогда на самом деле и не существовало.
Закрыв окно и задвинув занавеску, хозяйка квартиры встала посреди затихшей гостиной, и медленно, с усталым вздохом, провела пальцами по волосам, расчесывая свои длинные локоны.
«Эх, парень, парень, — подумала Вероника, покидая комнату, — неправильно ты своей жизнью распорядился… и меня хотел подставить. А еще про любовь рассуждал. Странно звучит это слово из твоих уст. Некому было тебя научить любви. Себя, может, и любишь, а вот других… не показали тебе, как это правильно делать…. Какую же ты кашу успел заварить за две недели. Мне ее всю жизнь теперь расхлебывать. Надо бы и мне научиться, ко всему относиться с таким цинизмом, как ты. Ты верил, что делаешь все правильно, тогда по этой логике я тоже все правильно делаю. Кто сам себя судит, тот не сомневается, стоит ли помиловать. Следователь, журналисты… будете из меня кровь пить, пока всю до последней капли не высосите, да? Ну и подавитесь ею, особенно этот следователь. Мне даже не надо тратить силы на то, чтобы переубедить вас — все равно презираете меня, только, увы, вам доказательств не хватает, и из-за этого еще сильнее презираете. Ладно, без обид, у вас ведь просто работа такая, понимаю…»
Молодая женщина достала из кухонного шкафчика полупустую бутылку дорогого виски и стакан, поставила их на стол, затем, не пользуясь щипцами, с досадой бросила три куска льда в стакан и налила в него алкоголя, заполнив его почти на три четверти.
«Ну что же… — поднимая сосуд с крепким напитком, подумала Вероника и вдруг сморщила лицо, словно ее что-то укололо прямо в сердце, — …выпьем тогда за новую жизнь, за то чтобы она была лучше прежней… за моих врагов… и за тебя, Родриго, тоже пью. Прости, но ты мне не оставил другого выбора. Не нравится мне все это, честно! но ты ведь связал меня по рукам и ногам, не может же больше так…! прости!»
Виски обожгло ее горло, вдова зажмурилась и две горькие слезы покатились по ее щекам и коснулись влажных губ, она закашлялась, подавившись то ли алкоголем, то ли солеными слезинками, тряхнула брезгливо головой, замахнулась и швырнула стакан на пол. Постояв секунду без движения, сжимая трясущиеся кулаки, хозяйка квартиры свалилась на стул, сгорбилась, как старуха, и, охватив голову руками, громко зарыдала.
Родриго, лениво разлегшийся на диване в гостиной своей квартиры, положив ноги на заставленный пивными банками и пакетами еды стол, смотрел, притихнув, телевизор. Узнав случайно из интернета, что в этот самый день в передаче «Разговор со всеми» будут рассказывать о жизни Мидаса Калано и что в ней лично примет участие Оксана Петренко, конспиратор намеренно остался вечером дома, чтобы не пропустить интервью с белокурой красавицей, хотя подобного рода телевизионные сплетни его совершенно не волновали.
Тем не менее, ему очень захотелось узнать, какие чувства испытывает Оксана после трагедии, и, в частности, что творилось на борту яхты в тот самый момент, когда бизнесмен погибал под океанскими волнами. Ему была интересна каждая, пусть даже незначительная деталь, связанная с убийством, словно это было не жуткое злодеяние, а историческое событие, каждый элемент которого заслуживал отдельного внимания.
Преступление стало для Родриго своеобразным ориентиром, который провел границу между прошлым и настоящим, словно он вдруг вышел из летаргического сна и только сейчас почувствовал себя по-настоящему живым. Убийце искренне казалось, что если бы он не совершил этот поступок, он бы не состоялся как личность и оставался бы аморфным существом, идущим по замкнутому кругу, отчаянно пытаясь выбраться из ловушки и войти в реальность, чтобы отыскать в ней свою собственную сущность. Никакого чувства вины не могло зародиться в его душе, так как преступление он воспринимал как некое судьбоносное явление, сравнимое по значимости чуть ли не с распятием Христа, а, значит, неизбежное и потому оправданное, пусть даже оно шло вразрез с общепринятыми понятиями о морали.
