– Представляете, maman, он… я… а он с размаху мне! И это после всего! – Маша вдруг сообразила, что Велицкий смотрит на нее в упор, одним прыжком оказалась у окна и спряталась за тяжелую красноватую гардину. Одутловатое лицо ее от негодования и стыда налилось краской, она готова была разрыдаться.
Панина в ярости вскочила.
– Месье Василий, вы ручались, что все будет…
– Я ни за что не ручался, более того ни за кого! – Велицкий смотрел то на Панину, то на ее дочь, силясь понять, что произошло.
Андрей тем временем оделся и невозмутимо направился по лестнице вниз, имея в намерениях быстро найти пальто и уйти из этого дома. Дочь Паниной взбесила его. Он предался сладострастию, превозмогая чувство отвращения, не дававшее ему покоя. Грузная, с заплывшим лицом и улыбкой, выражавшей лишь пустоту – нет, Андрей старался на нее не смотреть. Страшное желание возникло в нем: ему вдруг захотелось, чтобы на месте вызывавшей отвращение Машеньки была его сестра.
«Что за штука? Безумие! Нет, не безумие! Она давно напрашивалась, ходила вокруг да около. Теперь я понимаю, к чему это все было. Она определенно желает этого», – Андрей даже прикусил губу.
– Месье Андрей… – простонала Маша.
Андрей взглянул на нее – секунду подумав, он размахнулся и со всей силы ударил ее по лицу. Она замерла, схватила наброшенную на изголовье рубаху, медленно сползла с кровати. Капельки крови из разбитой губы ставили на белой ткани темные, почти черные точки.
Когда Андрей спустился вниз, взглядами встретились все четверо: Маша засопела носом и спряталась за гардину, Панина стояла побледневшая, Велицкий хлопал глазами и пытался сообразить, что заставило Андрея совершить то, что он совершил. Даже после обидных проигрышей в карты Андрей так себя не вел.
– Андрей, как так… как мог? Прощения, на колени! – Велицкий постепенно повышал голос. – Я для тебя на все готов, а ты меня… нас… так…
Андрей был невозмутим, натягивал пальто.
– Чернь, просто чернь, – бросил он.
– Как вы можете, месье Андрей? – Панина испугалась и говорила с трудом, – Машенька, посмотри на этого изверга!
– Прощайте, – Андрей дернул дверь, повернул ручку, в голову ударил морозный воздух, который хотелось вдыхать полной грудью, чтобы освободиться от того груза, который был нанизан на стержень души атмосферой дома Паниной, ее персоной.
В полной темноте он зашагал, напрягая память и вспоминая дорогу, обратно, по направлению к Невскому. Откуда-то справа, из-за ровных рядов домов, прорвался звук паровозного свистка – Николаевский вокзал был совсем рядом. В кабаке все еще было шумно. В маленьком окне мелькали фигуры. Андрей вошел внутрь. После роскоши особняка Велицких бросилась в глаза убогая обстановка и немногочисленная публика, ничего общего не имевшая с той, с которой привык общаться Андрей. Стояла страшная вонь.
– Барин, дай копеечку, – к ногам Андрея бросился грязный мужик с длинной бородой, одетый в такие лохмотья, что трудно было понять, какой предмет гардероба в прошлом они собой представляли.
Андрей молчал, старался никого не замечать. После первого же стакана ему померещилось на миг, что там, в уголке, у окна сидит Татьяна, посмеивается и кутается от холода в свой длинный шерстяной платок, доставшийся от матери. Андрей взмахнул рукой. Второй стакан водки обжег горло. У стены сильно коптила толстая свеча. Образ сестры на этот раз навеяло Андрею дрожание и подергивание ее пламени.
«Что она мне сделает? Да отец ей просто не поверит, мало ли о чем сплетничают бабы, выдумывают небылицы», – подумал Андрей и снова взмахнул рукой.
Он выгреб из кармана горсть мелочи и высыпал прямо на грязный стол, за которым сидел. Монеты зазвенели, несколько покатилось и упало на пол. Выходя, Андрей зачем-то погрозил кулаком тому мужику, что просил у него на выпивку, мол, ты еще посмотришь, какой я.
Покачиваясь и с трудом переставляя ноги, Андрей плелся к Невскому, к «першпективе», что издалека видна была благодаря ровному свету фонарей. Сознание перемешивало мысли, картины, какие-то обрывки фраз, переставляло и перекладывало их как игральные карты.
«Деньги взять у отца. А Таньке он говорит: «Что изволите?». У меня бы спросил. Нет, к Велицким с пустыми карманами являться нельзя. Выиграл он в карты, видите ли, потащил в богадельню мадам Паниной. Видел я эту мадам и ее дочь, да глаза бы мои не глядели. Это ты виновата! Слабовольный я, что вчера позволил ей насмехнуться над собой, своей слабостью. Видите ли, выпить мне нельзя. Так! Как я мог забыть! Отец ей дает почти столько же денег, сколько и мне. Так вот что ты хранишь в этой шкатулке. Безвкусица. А еще повторяешь: «Не трогай, это мамина шкатулка». Как бы не так! Ты у меня дождешься. Я ничего тебе не сделал, но сделаю, определенно! Ты не смеешь смеяться над моими слабостями. Я силен, еще как силен. А ты все подмигиваешь мне, нарываешься, испытываешь терпение. Да мужчина я или нет! Сильный, уверенный, надежда отца».
Несмотря на поздний час, на Невском сновали извозчики, лошади тяжело дышали, выдыхая клубы пара.
