Подземные. Жив полностью

– Это переулок, где ты меня обождешь, покуда я нам сэндвичей в автобус не раздобуду, – и сымает меня, птушто весь уж вымотался, и за руку меня берет, и мы с ним идем. Подходим от к концу переулка, прям напротив дороги, а тама так все светло и ярко, зато переулок от весь в тени, чтоб мне тама ждать было сподручней. – Там вон курятник, – грит он. – Я быстро за дорогу схожу, а ты стой тут да не рыпайся, вдруг Джелки проснулись уже да кого-то нас искать послали, слышь? Стой вот тут, – грит он и толкает меня к стенке из рыжего камня, и ставит меня туда, а потом сам через улицу как припустит.

Ну, деда, стою я такой, спиной к стенке, да на небо смотрю промеж нею и другой стенкой, а куда б ухо свое ни повернул – слышу ах-то всякие, да публика разговариват, да всякий шум, бо все что-то делают в одно и то же время повсюду и руками, и ногами, и голосами свойми, от точно так. Никада таково не слыхал в деревне, рази что када к уху прям прильет, совсем как вода в ручье вона тама среди ночи, плещь, плещь, а выходит-то все невнятица, но весело. Я так тихо стою да слушаю, похоже, все тута что-то делают, кроме меня. Через дорогу тот курятник стоит, а сам-то хибарка старая крохотная, как и сказано, зато огонь в ней горит ого-го какой, и дядьки сидят перед длинной такой столешницей да едят что-то, а пахнет от нево так хорошо, что у меня слюни изо рта прям, не сходя с места потекли. А тама еще и прорва музыки по радиву, и мне через дорогу ее слыхать громко, слышу – мужик поет: «Где ты прячешься, детка, искал тебя повсюду, ты зачем так со мной, я же верным тебе буду?» Ну, важнецкая это, в общем, музыка такая по радиву, лучше я и не слыхал никада, а играет она из таково большово ящика, а в нем красные и жолтые огоньки крутят. Над дверями у них колесо вертит в сетке и такое: хуммм, хуммм, а за ним слыхать – еще один хумм-хумм издалека, и чудится, что колесо тама еще больше этово. Ну, прикидваю я, что это я тада колесо мира и услыхал. Правда же, деда? Ой, какой я довольный тада был.

Грю себе: «Тока два шажочка по этому переулку и пройду», – и пошел вдоль стеночки, чтоб выйти да побольше улицы посмотреть. Ухуу! Как уж тама ярко и приятственно было.

Тута братец мой выходит из курятника с бумажным пакетом в руке, а по улице кучка дядек идет, так они ево видят и давай верещать:

– Эй, это ж Дылда, ты чего это тут делаешь, а не в НЬЮ-ЙОРКЕ? – А тот им в ответ тож вопит:

– Здорово, Хэрри, и вам тут здрасьте, мистер Рыжий Тенор, и привет, Копченый Джо. Как дела-то у вас, ребята? – а они грят:

– О, да мы тусим тут тока, знашь. – А он грит:

– Чё-т давненько не слыхал я, как вы, ребятки, скачете, – и они ему:

– Ой, да мы, бывает, поскакиваем. Слышь, как тебе это удается с такими усами на бороде? – Братец мой грит:

– О, да я просто стараюсь тут, чтоб с хорошим оттягом выходило, знаете, – и они грят:

– Ну, хей тебе тада, – и пошли все вдоль по улице, и все грят, до скорого.

Да, город, в общем, мне точно понравился, никада я не знал, что тута живенько так.

Мы с братцем моим шмыг по переулку да назад к закраю города, и скачем такие довольные, птушта скоро нам поесть этих сэндвичей выпадет и птушта братец мой грит, что ахтобуса мы ждать будем на разъезде, а ахтобус этот придет счас с минуты на минуту, а када мы в нево сядем, холодно мне уже не будет, да и ему тож.

– Автостанция сегодня вечером не для нас, малец, – грит он мне, а еще грит: – Ой-ёй, ой-ёй, и кому какое дело, это ж, наверно, все едино, коли веришь в Господа так, как я, скажи-к теперь: Ты меня слышишь, Господи?

И так сели мы на белые столбики со сверкучими пуговками в них, и ждали где-то с полчаса ахтобуса, или два по полчаса, уж и не упомню.

От едет. Большой и рыкучий такой подкатыват по дороге, и грицца на нем «ВАШИНГТОН», а дядька за рулем скорость прижал, чтоб нам остановило, тока ахтобус прямо мимо нас вжик-бум такой, кабутто никак не ОСТАНОВИТ, да песком плюет и ветром дует, да еще таким старым жарким запахом мне прям в физию, тока все равно остановился тама чутка дальше, особо для нас, и мы к нему побежали. Ну, я када ту здоровенную махину увидал, так и грю себе: «А от никто и не знат, куда я в этой самой штуке поеду, да тока братец мой теперь всегда будет за мной присматривать».

Тетку Гастонью я теперь уж никада больше не видал.

Деда, про ахтобус я докладать много не стану, птушта в НЬЮ-ЙОРКЕ уйма всяково вдруг заколосилась, а в том ахтобусе у меня про все это ни малейшево понятия не было, и я просто рот разевал, знашь.