В восемь часов вышли мы да встали перед туннелем Линколна подо всем тем жолтым светом, а тута и морось накрапывать давай, так что мы с Дылдой растревожились чутка, даж еще и на дорогу толком не вышли. Тока впервой с тово раза мы тута ж подцепили себе машину; дядька за рулем, кажись, так и вывернул из-за угла да сказал «здрасьте-пожалте», не успели мы и руку поднять. Подкатыват такой с улыбкой да дверцу распахиват. Здоровенный огроменный жолтый грузач, на котором грится «ПЕНСКО», а впереди у нево спательная кабина высотой добрых двенацать футов, да громаднейшие колеса на свете, и тянет он за собой фуру, за какой и не видать ничё, на другую сторону дороги надоть переходить. Дюже гигантическая штуковина, Дылде аж подбросить меня пришлось, чтоб я залез, а дядька споймал меня, как футбольный мяч. Как сел я тама на верхотуре, так кабутто на дерево угнездился, так шикарно тама было да высоко. Дылда следом запрыгнул да втащил за собой тот чемодан, где у нас вся одёжа лежала, от и поехали.
– Куда-то с меньшим братиком едешь? – водила спрашиват. – Не годится ему под дождем мокнуть. – И с теми словами педаль жмет, да за два рычага хвать, да как пошел колотить все вокруг да ногами дрыгать, кабутто на орга`не играт – и тута бум! здоровенный грузач этот как покатится да как зарычит – и нырк в туннель, что тебе гора. Белый человек им правил. Звали его Норидьюз. И от него весь туннель тот трясся да дрожал отсюда аж до самого Нью-Джерси.
Мало тово – он и слова больше не сказал, покуда не доехали мы до Пенсильвании через много часов, а нам с Дылдой тока и оставалось, что сидеть да любоваться, как он эту свои гигантическую махину по большаку гонит. Он же ж еще сильней был, чем бедолага
– Надо ехать ей, – грит он.
В общем, в Нью-Джерси туманом моросило, и, деда, первым же делом мы с Дылдой увидали таково старово белово – у нево волосы серебряные вокруг головы вьются, идет себе по большаку при всем том жолтом свете, а дожжиком ево обдуват, кабутто дымом. Ох, такой жалкий он казался да шикарный все равно для старика-то.
Дылда грит:
– Не довезли беднягу, видать, из Нью-Йорка. – Мы на нево поглядели, пока мимо грохотали, видим: лицо под дожжь высунулось, а сам задумчивый такой или как-то, кабутто и нету дожжя никаково, а сам он не где-то, а у себя дома сидит, знашь. – Что ж ему делать-то? – Дылда грит, и еще: – Ох какой чудесный это господин, он мне Иисуса напомнил, бродит эдак вот по этому унылому миру. Спорим, ни налогов он не платит, ничего, а зубная щетка у него потерялась где-то в Гуверовой Армии17. Ах, – грит, – если
Прокатили мы по всем тем людным улочкам Нью-Джерси, да опять на дорогу выехали, и тута глядь – знак, а на нем грится «Юг» и стрелочка показывает в аккурат налево, а стрелочка «Запад» прям дальше тычет, и мы прям дальше по этой стрелочке и поехали на самый Запад. Стемнело, а вокруг глушь сельская, а скоро и горки начались.
За сколько-то часов добрались мы до Пенсильвании, куда дядька тот и ехал, а за пять доехали до Гаррисберга, Пенсильвании, где он жил. Часть дороги я проспал. А дожжь все шел да шел. В кабине тепло было и удобно, и вообще хорошее начало у нас с Дылдой вышло. Он сказал, что не так далеко от Шилы мы и отстаем.
В Гаррисберге в полночь дядька сказал, что могет нам времени сберечь и высадит нас за городом на развилке, да показал нам ее, када мимо проезжали, – одинокая такая дожжевая развилка, я аж слюнями чуть не подавился, до тово темно тама, тока дядька сказал, что все равно нас довезет, чтобы уж наверняка направились в Питтсбург да на запад, и еще грит, что знает другие напрямки через город. Хорошо это для нас было, напрямки эти. Гаррисберг весь в огоньках такой, под дожжем тама нимбы везде, а на вид так тихий да угрюмый. Большие серые мосты тама, да река Саскуэханна под ними, а на главной улице в городке все ждут в полночь ахтобусов.
Мы с Дылдой выпрыгнули из кабины на красном светофоре, и дядька нам еще разок наставленья все повторил, а Дылда весь радый насказал ему спасиб, а потом мы назад уже ногами и отправились, поперек городка наискось к другому большаку, и надежд у нас было выше крыши.
