Они шли на виду у немцев по западному склону холма. Восточный для подъема с такой ношей был вообще непригоден.
- И какой дурак здесь хоронить надумал? - снова вспомнил Богданов. Люди лишние, что ли?
- Комбат велел тут, - сказал Кашин, - на самой вершине. Говорит: "Чтоб на века". Кругом-то низина. Веснами вода заливает. После и следов не найдешь. Только и есть, что этот бугор.
Подошли бойцы второго расчета Зеленов, Царьков и Грудин, молча подставили плечи. Скоро процессия достигла вершины и все вздохнули свободней. Без лишних слов опустили убитых по одному вниз, накрыли брезентом, и принялись торопливо забрасывать могилу комьями мерзлой глины. Засыпав, солдаты постояли над ней немного, сняв шапки, и хотели было уходить, как Моисеев зачем-то воткнул в земляной холмик большой кривоватый кол. Старшине это не понравилось.
- Як татям? Та ты що?! - он с минуту думал. - Богданов, Осокин, Кашин и ты, Стрекалов, пидыть до погосту, пошукайте щось-нэбудь. Який-нэбудь памьятник, чи маймор. Щоб як людям...
- Легко сказать - памятник! - ворчал Богданов, перескакивая с одной мерзлой кочки на другую. - В нем, самом маленьком, небось, пудов шесть-семь, а нас всего четверо!
Никаких памятников, тем более мраморных, на этом деревенском кладбище не было. В одном месте, правда, солдаты наткнулись на большую гранитную глыбу, отесанную с одного боку. Но, во-первых, она была слишком велика, а во-вторых, выбитая на ней надпись гласила, что "под камнем сим покоится прах раба божьего Данилы Петровича Ворожцова - купца первой гильдии почетного гражданина города Платова, примерного отца семейства" и так далее, и тому подобное. Изрытое минометным огнем кладбище представляло собой зрелище не только жалкое, но и страшное. С востока на запад, делая дугу вокруг подножья холма, тянулась сплошная траншея, прерываемая остатками блиндажей и землянок. Выброшенные в спешке скелеты, лишь кое-где прикрытые снегом на этой, очень ветреной стороне холма, валялись повсюду, попадались под ноги, встречали идущих сумасшедшим оскалом выбеленных временем черепов. Солдаты бродили по кладбищу, пиная ботинками немецкие гофрированные противогазные коробки и пустые консервные банки, перелезая через разрушенные блиндажи. Возле одного из них Богданов остановился.
- Ты чего? - спросил Сашка. Глеб странно посмотрел на товарища продолговатыми глазами в густой ресничной опушке и сказал:
- Все одно, дельнее этого ничего не найти. Крестов и то больше нету. Все сожгли. Один вот остался. Хотели и его сжечь, да, видимо, огонь не взял. Дубовый!
Возле развалившегося входа в блиндаж лежал на снегу огромный дубовый крест. На черном его основании виднелись следы топора.
Подошли остальные.
- Вы что, спятили? - поинтересовался Осокин. - Да вас за такое дело знаете куда?
- Знаем, - кивнул Богданов, - Саня, берись за этот конец. Осокин, не дрейфь, становись под комель, а то у Кашина пупок развяжется.
Старшина вначале так же, как Осокин, вытаращил глаза, но потом стал помогать солдатам. Дело, и верно, было не совсем обычное, и старшину оно смущало не на шутку. Весь обратный путь он молчал, но, когда до расположения батареи осталось не больше километра, не выдержал:
- Слухайте, хлопцы! Сдается мени, що мы трохи не то зробыли. - Он смотрел виновато и даже немного растерянно. - Боны ж комсомольцы! - и снова никто не отозвался. Всем хотелось поскорее добраться до тепла, бухнуться на утрамбованную телами солому и спать, спать, спать...
Когда Батюк вздохнул, вздохнули и остальные. Он стоял, широко расставив слегка кривоватые ноги в хромовых сапогах, сшитых им самим, и думал, по-бычьи низко опустив голову. Наверное, в эту минуту у него под шапкой шевелились мозги.
- Що ж мовчите? - спросил Батюк.
Все опять вздохнули и не проронили ни слова.
- А ты що мовчишь, "студент"?
"Студентом" звали Сергея Карцева. У него за плечами почти вдвое больше, чем у Кашина и Моисеева, и втрое - чем у старшины.
- Що мовчишь, кажу? Хиба ж не чул?
Было ясно, что решить этот вопрос в одиночку Батюк не может. Карцев подумал, поправил очки.
- В том, что вместо кола - крест, я думаю, ничего плохого нет. Главное, не придавать этому факту религиозного значения. И потом, кто из наших близких похоронен иначе?
- Мы ж только чтоб место заметить! Больше-то ведь нечем было... жалобно сказал Кашин. От холода он стучал зубами.
Батюк думал.
- А що скажет старший лейтенант Грищенко?
- Да, наверное, то же самое.
- Кхе... Ну, пишли, хлопцы, до дому.
Скоро их окликнул часовой, а еще через минуту все были в своем блиндаже. Угрызений совести никто не испытывал. Полчаса назад, стоя на декабрьском ветру, они очень хотели спать. И Сергей Карцев тоже хотел спать. Поэтому он сказал то, что сказал. А надо было сказать совсем другое: "Товарищ старшина, вы же отлично знаете нашего замполита товарища Грищенку! Давайте лучше вернемся и выбросим крест. И потом, ведь убитые действительно были атеистами..." Вот что он должен был сказать старшине Батюку.
РАДИОГРАММА
30 ноября 1943 г. Командующему армией
