Он повернулся и легко взбежал наверх. Луиза кинулась вслед за ним. Раймон стоял, не зная, что делать.
— Анри, умоляю вас, — говорила Луиза. — Я боюсь, я не могу одна. Я и за вас боюсь… Анри…
Высокий голос профессора раздраженно произнес:
— Я же сказал: есть помощник. Специалист. Твой племянник ни черта не смыслит. И я его не знаю.
— Но, Анри… Я боюсь… я не могу больше…
— Перестань! Глупо наконец. Пусть он переночует здесь. Мой помощник придет завтра утром. Накорми, устрой, дай денег. Только смотри… — Голос понизился до шепота.
Луиза спустилась вниз. Глаза ее были полны слез.
— Идемте, — прерывистым шепотом сказала она. — Это все так неожиданно…
Она привела Раймона в маленькую комнату с окном в сад. В комнате было прохладно, чуть темновато, но довольно уютно. На столике у кровати стояла вазочка с увядшими фиалками.
— Это еще Нанон поставила. Она не захотела остаться ни одного дня после того… — Луиза подошла вплотную к Раймону. — Что делать? Мой план сорвался. Где и когда Анри мог найти помощника? Он ведь никуда не выходит.
— Наверное, он заподозрил что-то и хочет от меня отделаться, — сказал Раймон.
— Не знаю. Но Анри не стал бы лгать. Я уходила и недавно вернулась. За это время что-то случилось.
— Что же делать? — спросил Раймон.
Ему было досадно, так досадно, что страх исчез. Такая потрясающая сенсация ускользала из-под носа!
— Не знаю. Просто не знаю. — В голосе Луизы звучала безнадежность.
— Хорошо. Ночь мне разрешили тут провести. Утром я заболею и не смогу уехать. А там посмотрим.
— Ничего не выйдет. Анри не поверит.
— Посмотрим. Я не могу так легко отступить.
— Не знаю, что делать, — повторила Луиза. — Идемте обедать.
В столовой было полутемно — ее окна почти упирались в высокую каменную стену, обвитую плющом. Резные дубовые панели, потемневшие от времени, тяжелые балки потолка придавали комнате еще более мрачный вид; впрочем, и все комнаты, которые успел повидать Раймон, выглядели мрачно. «Веселый домик выбрал себе профессор, нечего сказать! — подумал Раймон. — Наверху, наверное, посветлее, но все же…»
Обедали они вдвоем: Луиза пояснила, что профессор обычно ест у себя наверху. В глазах у нее по-прежнему был страх. Раймон злился и напряженно обдумывал, как остаться здесь. Он был уверен, что никакой помощник завтра не придет.
— А в чем, собственно, надо помогать профессору? — спросил он.
— Очень во многом. Приносить книги из библиотеки. Доставать всякие химикалии и приборы. Прибирать наверху. Наверное, помогать при опытах. И… конечно, охранять Анри…
— От чего же? — нетерпеливо спросил Раймон.
— От… нет, это нельзя рассказывать… если вы будете наверху, вы сами увидите, а рассказывать невозможно, да и не к чему… — Она вдруг поглядела в глаза Раймону своим трагическим, безнадежным взглядом. — Вы должны радоваться, что моя затея не удалась… поверьте мне! Я сейчас как-то особенно ясно поняла, что не имею права подвергать человека такой опасности…
— А вы сами? Разве вам эта опасность не угрожает?
— Я — другое дело. Я не могу уйти и бросить Анри. Это моя судьба.
— Вы не должны так говорить, — сказал Раймон. — При чем тут судьба? Но я все равно не уйду отсюда. Я обещал шефу, что буду охранять вас.
Луиза устало пожала плечами:
— Что же вы можете сделать? Я вам очень благодарна, но…
— А я бы не пошел! — решительно заявил Роже. — Подумаешь: месяц без работы посидел — и уже согласился в омут головой лезть.
— Мне же интересно, пойми ты! — возразил Альбер. — В этом была вся моя жизнь… еще так недавно…
Они сидели на набережной Пасси и дожевывали бутерброды с сыром. У Лебрена их неплохо накормили, а эти бутерброды толстуха кухарка сунула Роже в карман, — «чтобы бедному мальчику было чем поужинать». Но не успели они пройти сотню шагов, как почувствовали, что опять голодны. Тогда Роже сказал, что глупо таскать бутерброды в кармане и глотать слюнки, раз у них есть деньги на ужин и ночлег, а завтра Лебрен велел опять прийти с самого утра.
Парапет набережной уже просох и даже нагрелся — солнце светило вовсю, дождя как не бывало. В воде плыли легкие белые облака, пронизанные светом, листва деревьев стала зеленей и гуще. Роже сбросил башмаки и вытянулся на теплых плитах.
— Я вот чего не пойму: когда ты успел поговорить с этим своим гением? — спросил он, ковыряя спичкой в зубах.
— Кухарка попросила меня сбегать за перцем и уксусом. Ты в это время был в погребе.
— Ну и что же? Ты сам к нему подошел?
— Нет… или, может быть, да… Я не знаю, как это получилось. Я шел мимо его дома и вдруг увидел лицо… вернее, глаза… Он стоял у калитки, прижавшись лицом к прутьям. Вот так… и держался обеими руками за калитку…
Роже сплюнул.
— Это — как арестанты в тюрьмах, — сказал он. — Они вот так смотрят в окна. Влезут на подоконник и смотрят сквозь решетку. Я сколько раз видел.
— Я его не узнал сначала. Он очень изменился. Очень. По-моему, он тяжело болен. Но он меня сам окликнул. Я даже не думал, что он меня помнит.
— Если тебе это польстило, ты олух, — проворчал Роже. — Твою рыжую шевелюру и очки всякий за милю узнает.
