— Всему? А кто вообще может обучиться всему и делать все? Разве не существует природного программирования для всех существ, в том числе и для человека? Существуют же довольно четкие ограничения. Сколько ни учи самого способного и старательного человека, он не сможет летать в воздухе или жить под водой без искусственных приспособлений. Как ни воздействуй на кошку, а она не родит ни собаки, ни крысы — только котенка. Исходные возможности заложены в механизме наследственности, в истории вида, и особенных неожиданностей в этом смысле не бывает… — Шамфор поглядел на Альбера и засмеялся. — Мой мальчик, хватит с вас на сегодня! Что это за жизнь — ходить из лаборатории в лабораторию, да еще по пути слушать рассуждения! В вашем-то возрасте!
— Но мне это очень интересно! — запротестовал Альбер.
— Ну, еще бы! Но во всем нужна мера. Хватит, говорю вам. Идите обратно да по дороге вдохните как следует этот запах дождя, и бензина, и молодой листвы, и духов — запах Парижа! Поглядите на эти огни, расплывающиеся в лужах, на Сену с ее черно-золотой рябью, на девушек в прозрачных цветных плащах. Это — жизнь! Если этого не будет, все наши лаборатории ни черта не стоят!
Альбер широко улыбнулся. Ему вдруг стало хорошо и легко. В самом деле, он молод и полон сил, и черное ночное небо над его головой полыхает рыжим отсветом огней любимого города — красавца Парижа, и впереди так много всего…
— Благодарю вас от всей души! — горячо сказал он Шамфору. — За все необычайное, что вы сказали мне! И за то, что вы сами же вернули меня к красоте реального мира…
— Вы романтик, дорогой мой, — сказал Шамфор. — Впрочем, не будь вы романтиком, лаборатория Лорана привела бы вас в ужас…
— …Да, Луиза сказала мне. — Пейронель не глядел на Раймона. — Она привыкла говорить мне все…
Раймон кашлянул. Он не знал, что ответить. Пейронель надолго замолчал. Он, фыркая, подпиливал обломившийся ноготь.
— Видите ли, я старый чудак, — заговорил он наконец. — Я так смотрю на эти вещи: если уж ты выбрал себе жену или мужа, то не бросай их, по крайней мере, в беде. Подожди, пока человек выкарабкается…
— Луиза думает так же… — смущенно сказал Раймон.
— Я знаю. А вы? — Пейронель впервые поглядел на него. — Какого вы мнения по этому поводу?
— При всех условиях воля Луизы для меня закон. — Раймон вовсе не был уверен, что именно так надо отвечать.
Пейронель засопел и стал разглядывать свой ноготь. Вошла Катрин, доложила, что все уже собрались на совещание. Пейронель, кряхтя, поднялся.
— Неудачно вы пришли… ну-ну, я понимаю, что вам трудно вырваться. Поговорим в другой раз, ничего…
Он подошел к Раймону, взял его за плечи, повернул лицом к свету; Раймон увидел прямо перед собой выпуклые глаза с желтоватыми белками в густой сети кровянистых жилок. Глаза были печальными и мудрыми — Раймон никогда не видел в них такого выражения. Ему стало не по себе.
— А вы-то любите ее? — Пейронель продолжал глядеть Раймону прямо в глаза. — Ну, по совести?
— По совести… не знаю! — выпалил вдруг Раймон.
Он сейчас же испугался своей откровенности. Но Пейронель вздохнул с облегчением, и лицо его немного прояснилось.
— Ну, вы, по крайней мере, не врете, — сказал он.
Профессор Лоран осторожно приподнял край бинта на лбу Франсуа, у границы волос.
— Приживление, кажется, идет нормально, — сказал он. — Можно снимать бинты. Дальше обойдемся одним Бисти-3. Глаза пока не разбинтовывать. Раньше надо будет задернуть темные шторы.
Он опустился в кресло, тяжело дыша. Мишель взял его за руку.
— Раньше я сделаю вам укол, — произнес он с неудовольствием. — Вы никак не можете оправиться после операции. Еще бы, три часа на ногах, такая напряженная работа в вашем состоянии.
— Мишель, ты начинаешь ворчать, как старая нянька, — слабым голосом сказал профессор Лоран. — Дюкло сделает мне укол, а ты займись Франсуа.
Сквозь плотно задернутые темно-зеленые шторы струился неясный, сумеречный свет. На глазах Франсуа еще белела повязка, но лицо и шея были разбинтованы.
— Франсуа, попробуй говорить, — сказал профессор Лоран. — Как ты себя чувствуешь?
Горло Франсуа напряженно задвигалось, губы открылись.
— Хо-ро-шо, — сказал он запинаясь. — Хо-ро-шо. Я рад, что могу го-во-рить.
Голос у него был чуть глуховатый, приятного низкого тембра.
— Пока довольно, молчи, — сказал профессор Лоран. — Сейчас мы проверим, как у тебя с глазами. Мишель, сними повязку. Видишь что-нибудь, Франсуа? Глаза не болят?
— Вижу все, — медленно проговорил Франсуа. — Так же, как раньше. Глаза не болят.
— Дюкло, включите за моей ширмой лампу. Теперь как, Франсуа? Почему ты жмуришься?
— Ни-чего, я уже привык. Все хорошо. Спа-сибо. Я очень рад! — Он улыбнулся.
— Тебе не больно улыбаться?
— Немного больно.
— Не двигай мускулами лица. Старайся сегодня больше не разговаривать. Будешь лежать до завтра. Глаза мы тебе опять завяжем. Завтра все будет уже в порядке.
— Я хочу посмотреть свое лицо, — сказал Франсуа. — Пожалуйста.
— Лучше бы завтра… Впрочем, дайте ему зеркало, Дюкло.
