«Господи, помоги! Господи, пронеси!» – бормотала я довольно громко, тем самым как бы подбадривая самую себя. Звук собственного голоса был единственным несомненным признаком того, что я всё ещё жива – тело сделалось просто деревяшкой. Глаза мои устали и от нервного напряжения поминутно закрывались, а когда я всё же с усилием открывала их, взгляд мой тот час же заволакивало багряное марево.
Но вот мои ноги, наконец, полностью свободны, я осторожно села, потом попробовала слегка приподняться. Шкаф протяжно скрипнул, слегка качнулся, но устоял. Большой сундук в пёстрой росписи, стоявший бездвижно в этой кладовке столько лет, после обрушения пола встал торцом и от малейшего толчка тоже мог легко перейти в более опасное для меня положение. Рядом с моей правой рукой нежал небольшой белый камень, он был довольно плоский и даже слегка заострённый с одной стороны. Его плоская поверхность была мелко испещрена какими-то значками. Это то, что нужно! Если вогнать этот камень его плоской стороной, будто клин, меж брёвен, то будет ступенька, и тогда я смогу, встав на него одной ногой и придерживаясь левой рукой за стену, попробовать с помощью правой подтянуться на опорном бревне и выбраться наружу. Я осторожно воткнула белый камень в щель на высоте около полуметра или немного больше.
Он мне показался… тёплым.
Это было необычное тепло – оно было… как бы живым!
Цепляясь за бревенчатую стенку дома, преодолевая страшную слабость в коленях, я, вздохнув поглубже и зажмурившись, встала, вплотную прижавшись к стенке, и замерла…
Вот и всё. Финита, как говорится, комеди.
Шкаф скрипнул и наклонился ещё на несколько сантиметров, однако опять счастливо устоял, и не упал на меня.
Но я не очень боялась – это теперь не смертельно: голова моя была уже за пределами досягаемости. Самое страшное, что мог сделать этот падающий шкаф, это сломать мне ноги или набить на моём теле новую кучу синяков. Но от этого не умирают. По крайней мере, сразу.
Я осторожно поставила ногу на камень, потом легко, рывком, буквально взлетела, поднялась над землёй, намертво ухватилась пальцами за шершавое бревно – сейчас я могла бы ухватиться даже за колючую проволоку, быстро подтянулась на нём, и, опасаясь поранить ладони, сразу же легла на живот – из бревна весьма нелюбезно торчали обломки досок пола. Упираясь ногой в стену дома, выбралась наконец, в сени.
Оххх… Теперь можно расслабиться.
Каким образом мне удалось достичь этого, я не могла понять. Высота такая, что мои руки должны были сильно вытянуться, как у обезьяны, ну и позвоночник тоже должен был каким-то чудесным образом растянуться – в общей сложности, получается около полуметра дополнительно. Да, примерно столько каким-то чудом добавилось к моему росту в эти минуты…
Я смотрела вниз, туда, где ещё несколько минут назад лежала в тихом кошмаре, думая только о том, что очень легко это гиблое место может стать моей непрезентабельной могилкой. Глубина была точно более двух с половиной метров. Как я оттуда вылезла при моих ста шестидесяти пяти?
Ах, да! Камень! Белый камень!
Он так и торчит в стене, лишь несколько изменил угол наклона. Царапины посередине теперь видны отчётливо – какие-то вертикальные палочки. Похоже на какое-то слово по латыни.
Спасибо тебе, камень! Теперь я вне опасности.
На сохранившейся половине пола можно было стоять без опаски. Доски по виду были прочными и в каждой торчали шляпки больших гвоздей. Внешняя часть выходила на крыльцо, а оно пока вполне цело, и главное, под ним не более семидесяти сантиметров глубины, которая, к тому же, целиком заполнена дровами. Откуда у меня тогда вдруг появилось столько сил, не могу понять до сих пор… В поезде на вторую полку вряд ли бы с таким проворством залезла…
Сейчас я чувствовала себя в прямом смысле дважды рождённой. Руки-ноги целы, не переломаны, голова вроде работает. Это уже хорошо, просто отлично. Можно немного отдохнуть, потом уже соображать, что делать дальше. Я села на стопку кирпичей у порожка и осмотрелась. Шкаф с разъехавшимися створками, накренившись почти под прямым углом, открыл пространство у стенки. Я никогда туда не заглядывала, ведь для этого надо было бы отодвигать этот вековой, приросший к полу тяжеленный шкаф. На полу, между стенкой и шкафом, приваленные мусором, застряли две старые книжки в тёмных пыльных переплётах. Я, с помощью кочерги, валявшейся тут же, на полу, их без особого труда вытащила. Одна книга была дейсвительно старинная – мраморный коричневый фолиант, возможно, не моложе семнадцатого века, а другая – что-то вроде дневника в кожаной обложке. На пожелтевших, в широких разводах от сырости, страницах бледными зелёными чернилами, мелким, но чётким почерком шли убористые записи…
