Я отложила чтение и задумалась. А ведь точно для меня это написано! Для этой как раз ситуации. Чем этой немерянной злобе можно противостоять? Ни милиция, ни хрениция, как здесь говорят, мне не поможет. Только с опорой на себя, на свою внутреннюю силу можно здесь сохраниться и жить. И мне надо найти их, эти внутренние силы, в достаточном количестве, чтобы хватило ещё на несколько часов хотя бы скудной жизни.
Да.
Помощь не придёт ниоткуда. Надеяться можно только на себя. И тогда, возможно, Бог пошлёт мне лодку спасения. Божья справедливость в том и есть, что для каждого поставлены те условия, в которых он может чему-то научиться или искупить свой прежний грех.
Иначе как человек испробует свои силы, узнает самого себя? Как он закалит клинок духа своего, как не через Божьи испытания?
Однако моё эгоистичное «Я» упрямо и подловатенько сопротивлялось, имея тайное намерение, вполне возможно, уговорить меня повести себя так, как обычно и ведут себя подопечные либеральной идеи – пойти на поводу у своих слабостей.
«Не слишком ли много этих испытаний в последнее время? – нашёптывал(о) он(о) мне. – На кой они тебе? Он, как его… Всевыший, явно переборщил. А ведь дело не шуточное – вопрос постален на пьедестал, и это вечный вопрос – о жизни и смерти. Расслабься и предайся мне, пока ещё не очень поздно»…
Так шептал(о) он(о), моё подлое эго, мой гнусный тварный эгоизм.
Но – дудки.
Сквозь глухо урчащую внутри моего обрушенного организма зарождающуюся боль я уже вполне отчётливо различала старательно завуалированные, хотя и слегка обломанные, но всё же остро торчащие рожки на головёнке этого отвратительного существишка – моего внутреннего либерала. А мой тонкий безошибочный слух уловил в этом притворно заботливом сбивчивом шёпоте эго подлую подмену – он всё-таки сказал «тьме», а вовсе даже не «мне», как могло показаться, если не вслушаться…
«Предайся тьме» – вот что он (или – оно?) сказал(о) на самом деле.
Я встрепенулась. Внимание, игра усложняется. Меняем тактику.
Тогда, отрезав все пути к перемирию, сказала я себе, точнее, ему, этому «ону», впрочем, безо всякого политеса и даже весьма невежливо:
«Заткнись. Тебе какое дело? Ты! Мелкий урод…»
Он(о), не смутившись, однако, тут же ответил(о):
«По крайней мере, я пытаюсь не допустить ещё одну бессмысленную смерть… Бог оставил тебя».
«Да неужели?» – съехидничала я.
«Ужели, – ответил(о) он(о) терпетиво-проникновенно. – Что может сделать человек – один против целой системы?»
«Ври больше, дрянь паршивая, я тебе не верю. И потом: дело совсем-совсем в другом».
Он(о), не выдержав тона, отвратительно заскрежетал(о), что, вероятно, означало или должно было символизировать смех.
«Как интересненько, в чём же?» Я ответила просто:
«Дело в том, что Бог не бросил меня, в последнее время он сильно занят – созданием новой системы приоритетов. Нужны тестовые серийные испытания. Возможно, и на мне».
Он(о), несомненно, подавленно, глухо затих(ло). Я всегда подозревала, что мой внутренний либерал не такой уж и умный, как ему хотелось бы выглядеть, и не всегда слёту ухватывает новую оригинальную мысль, особенно если их сразу две.
Боль всё ещё не очень беспокоила меня – пока я умело и вполне успешно заговаривала её клыкастые острые зубы. Только бы не испугаться, иначе – истерика и потеря контакта…
И тогда – неминуемо конец. Но уж этого моим врагам не видать, как собственного загривка. Сердце моё забилось веселее, а так как кровь всё ещё сочилась из раны на бедре, я решила дать ей ещё один шанс как-нибудь так самой угомониться, и снова принялась за отвлекающее чтение. К тому же, мне было старшно интересно узнать, что там ещё написано. И я снова принялась за книгу…
А вот тут старательно исполненная вклейка – какой-то небольшой, неплохо сохранившийся портретик. На нём изображён среднего роста, совсем не щупленький человечек с короткими седеющими патластыми волосиками, чем-то странно похожий на апостола Петра. Голова слегка наклонена, как бы в лёгком изумлении… Он, этот портретик, такой невзрачный с виду, но очень даже значительный, если к нему хорошенько присмотреться, конечно, занимает здесь своё законное место, обозначая, возможно, некий момент в работе над этой, чудом сохранившейся и так странно составленной книгой.
Интересно, кто это?
Я распрямила спину и осторожно поменяла позу. Книга тут же съехала с колен, и портретик, когда я глянула на него в новом ракурсе, вдруг стал чем-то напоминать то ли Гоголя, то ли самого Мессию в преклонном возрасте…
