Еще несколько десятилетий назад подобные браки заключались просто — отцы жениха и невесты хлопали ладонями по крепко сцепленным рукам молодых. Теперь на такие помолвки стали приглашать священников, и те благословляли союзы при условии, что новобрачные непременно предстанут перед алтарем. Однако простонародье зачастую довольствовалось обрядом у костра.
Я застыл, увидев, как к Гите подошел Ральф, склонился, заговорил и взял за руку, словно намереваясь и ее увлечь к костру. Но Гита засмеялась, оттолкнула француза и тут же нырнула в толпу.
Ральф некоторое время стоял неподвижно, а затем круто повернулся, отыскивая взглядом кого-то в толпе. Он стоял спиной к огням, и я не видел его лица, но понимал, что он ищет меня. Я шагнул вперед — и Ральф тут же двинулся в мою сторону.
Подойдя почти вплотную, он остановился и произнес:
— Убирайся… к дьяволу… Эдгар!..
Это было сказано свистящим шепотом, полным ненависти, но я различил каждое слово. Как и то, что он произнес далее:
— До каких пор ты будешь держать ее при себе шлюхой? Вспомни — ты женат на Бэртраде, а она не из тех женщин, чтобы смириться и оставить вас в покое.
Вот и все. Ощущение счастья и свободы исчезло бесследно. Еще мгновение я стоял подле тяжело дышавшего Ральфа, а затем повернулся и пошел прочь.
Ральф был прав. И Пенда прав. И даже Хорса… Они все были правы, пытаясь защитить Гиту от нового позора. Достаточно и того, что я превратил ее из наследницы гордого Хэрварда в наложницу. И чем бы я ни обольщался сегодня, я не должен пытаться снова толкать мать моего ребенка к бесчестью. Кого бы она ни выбрала себе в мужья, будет лучше, если я останусь в стороне.
Я отошел довольно далеко от костров. Здесь расположились на отдых люди постарше. Иные еще беседовали, иные клевали носом, иные уже храпели. Я заметил старую Труду, толковавшую о чем-то со своей дочерью Эйвотой. Подле них на расстеленной овчине спали дети — две девочки, и в одной я сразу узнал Милдрэд. Подойдя поближе, я присел у ее изголовья.
— Вы никак собрались уезжать? — догадалась Эйвота.
— Да. Просто хотел проститься с малышкой.
— А с миледи?
Я не ответил. Смотрел на Милдрэд. Не смог удержаться, чтобы не коснуться ее щечки. Она только причмокнула во сне липкими от сладостей губами.
Кивнув Труде, я направился туда, где паслись стреноженные лошади, отыскал Набега и стал его взнуздывать. Поправляя переметные сумы, я подумал с горькой усмешкой, что так и не отдал Гите подарок — жемчужно-серый атлас. Ну что ж, придется отправить его в Тауэр-Вейк с нарочным.
Позади зашелестела трава.
— Эдгар!
Она стояла за мной, хрупкая и серебристая в свете луны. Настоящая Фея Туманов. Грудь ее вздымалась, словно она бежала.
— Ты уезжаешь?
— Да, уже поздно. Не хотел тебя тревожить. Но это хорошо, что ты пришла, — у меня для тебя подарок.
Я запустил руку в суму и протянул ей тугой сверток. Шелковистая ткань отливала в сумрачном свете призрачным блеском.
— Я привез его из самого Иерусалима. Ты будешь прекраснее всех в Дэнло, если сошьешь себе наряд из этого атласа.
Гита приняла дар, даже не взглянув на него.
— Благодарю.
Она перевела дыхание.
— Ты и впрямь помнил обо мне даже там, в Святой земле?
Я пожал плечами.
— Зачем спрашивать? Ты всегда со мной, всегда в моем сердце.
В свете луны я видел ее широко распахнутые глаза, изумленно приподнятую линию темных бровей и губы, при одном взгляде на которые у меня начинало тяжело биться сердце.
— Прощай, Гита. Я должен ехать.
— Мне проводить тебя?
— Буду рад.
Довольно долго мы шли в молчании. Позвякивали удила Набега, шелестела трава. В лунном свете над лугами струился туман. Со стороны леса доносились шорохи, порой слышался смех. В такую ночь немало парочек уединялись под его сенью — влюбленные, потерявшие голову, захмелевшие от счастья. Так было всегда, и в древности, и ныне. Сам воздух в такие ночи манит к ласкам и страсти. Я же шел подле самой желанной женщины, не смея и думать, чтобы коснуться ее. Я хотел уберечь ее от себя.
Наконец я остановился.
— Теперь возвращайся, Гита.
Она молчала. Тугими толчками кровь била в мои виски.
— Возвращайся. Иначе я не сдержусь. Обниму тебя… и больше не отпущу.
Она чуть качнулась, словно слабея. Драгоценный атлас выпал из ее рук.
— О, если бы ты только обнял!..
В этом голосе звучала страстная мольба, и все мое тело пронзила дрожь.
Все. Я жадно и торопливо целовал Гиту, заново узнавая вкус ее губ, аромат ее волос… Мои руки, словно припоминая, скользнули по ее талии, коснулись бедер. Я узнавал эти плавные изгибы, их тепло и упругость… Ее ответные ласки сводили меня с ума — она отвечала с неистовым пылом.
Почему мы жили без всего этого? Почему?
У меня не было ответа и не было времени искать этот ответ. Пусть случится то, что должно случиться…
Подхватив Гиту на руки, я понес ее под своды леса.
На стене над моим ложем растянута пушистая волчья шкура. Я сам убил этого волка прошлой зимой, а шкуру повесил над постелью. Теперь мне удобно сидеть, чувствуя спиной мягкий мех, и перебирать струны лютни.
