Если вам доводилось слышать рассказы о Иерусалимском королевстве, о святых местах и могучих цитаделях крестоносцев, то наверняка рассказчик умолчал о тамошней окаянной жаре, о дорогах, где нет ни деревца, ни клочка тени, о муках жажды, столь сильных, что трескаются губы и язык прилипает к гортани. Все это нужно почувствовать на собственной шкуре, и тогда край, где заводи алеют под закатным солнцем, вода плещется под копытами коня и повсюду колышется тростник, покажется вам сущим раем. Поэтому, несмотря на приступы озноба, сотрясавшего мое тело, я улыбался, время от времени отхлебывая из фляги, и направлял коня вслед за проводником, прокладывавшим дорогу в тростнике.
— Эй ты! — окликнул я поселянина. — Ты сможешь вести меня, когда стемнеет?
— Как скажете, господин.
Смотри-ка, какое почтение… А ведь мне приходилось слышать, что люди этих болотистых краев промышляют не только контрабандой, но и разбоем. Да и этот парень не выглядит внушающим доверие, а я совсем ослаб. И хотя при мне мой меч и арбалет…
Об арбалетах разговор особый. Они бьют гораздо дальше и мощнее, чем луки, и их болты [88]наносят такие страшные раны, что сам Папа признал это оружие бесчеловечным и наложил на него запрет, не позволяя использовать против христиан. Но я привык к арбалету еще в Святой земле, где никто не возбранял пользоваться им против язычников-мусульман. Ну а в Европе арбалеты после папского запрета стали только более популярны. Стоили дорого, и иметь арбалет считалось шиком. Поэтому мой арбалет мог как пугать моего провожатого, так и будить его алчность. Я уже не говорю, какие мысли могли возникнуть у него при взгляде на такого красавца, как Моро.
И это все при том, что проводник не может не замечать, как я слаб. Меня качает и трясет, я кутаюсь в накидку и в то же время обливаюсь потом. Но пока я еще держусь в своем седле с высокими на арабский манер луками, а Моро послушно идет, повинуясь только движениям корпуса и колен.
Временами я погружался в видения, подобные снам наяву. Оттого и не заметил, как село солнце и в сумраке начал сгущаться туман. Порой вдали мелькали едва различимые огоньки селений. Мы двигались по гати, почти полностью скрытой под поверхностью воды, и я дивился, как это мой провожатый находит дорогу.
— Что-то вы совсем расхворались, сэр, — долетел до меня сквозь гул в голове его голос.
— Со мной все в порядке, приятель. Жарковато только.
Он хмуро поглядывал на меня из-под косм, кутаясь в шкуру от ночной сырости. Уже совсем стемнело. Где-то протяжно кричала сова. Чавкала жижа под копытами, шелестел тростник. Мой проводник сквозь пелену тумана казался призраком, но этот призрак по-прежнему уверенно продвигался вперед.
В какой-то миг я словно бы отключился. Пришел в себя и… стал петь вполголоса — одну из песенок, что распевали крестоносцы, переложив на свой лад стихи арабского поэта:
Забавно петь, когда задыхаешься и трясешься, а голова будто отваливается назад в головокружении. И все же я заорал:
— Ради Пречистой Девы, сэр!.. — прервал меня испуганный возглас проводника. — Замолчите! Неровен час, всполошите души утопленников. Или феи сбегутся на ваш голос и заведут нас в трясину…
— Да ты никак оробел, парень? Неужто в округе нет ни единой христианской обители и попы до сих пор не разогнали всю эту болотную нечисть?
— Мы в фэнах, — буркнул на это провожатый.
— Тогда, парень, тебе стоит бояться лишь одного: чтобы ты не совершил глупость и я не обозлился на тебя.
Пожалуй, я сам побаивался, потому так и хорохорился. Ведь я слаб как дитя, вокруг ни души, а у этого лохматого вполне могла возникнуть шальная мысль убить и ограбить занедужившего путника. Знал бы этот дуралей вдобавок, какая награда назначена за голову человека, которого Генрих Боклерк объявил своим врагом!
Понятия не имею, как долго мы ехали. Я промерз до костей, мои зубы стучали. Поводья выпали из моих рук, и Моро, почувствовав это, сам шел за проводником, сердито пофыркивая, когда оступался с гати. Время от времени проводник оборачивался и начинал уверять меня, что вот-вот покажется какой-то монастырский приют, где мне окажут помощь.
Наконец я почувствовал, что мы остановились и проводник помогает мне спешиться. Я мутно огляделся — никакого приюта не было и в помине.
— Убери руки!.. — пробормотал я. — Что ты лапаешь меня, как девку?
Я стоял перед ним шатаясь, а потом рухнул, когда он грубо меня толкнул. Я нашарил нож у пояса и, когда он склонился, сделал резкий выпад. Это мне казалось, что резкий. А вот лохматый парень с легкостью выбил оружие у меня из рук и продолжал свое дело.
