— И это твоя благодарность за то, что я вытащила тебя из захолустного замка твоей родни? — оторопело вымолвила графиня.
— О, я честно расплатилась за это, прослужив вам за гроши столько лет и безропотно снося побои и оскорбления. И то, что я взялась доставить ваш гардероб, было моей последней услугой!
И невозмутимо оправив свои сбившиеся длинные рукава, Клара покинула бывшую госпожу.
Я поспешил помочь фрейлинам поднять Бэртраду. Мое появление тут же подействовало на нее. Она резко выпрямилась, глаза загорелись.
— Велите немедленно догнать ее… схватить… — торопливо заговорила она, и голос ее то и дело срывался. — Святой отец, пусть ее выпорют — да так, чтоб вся кожа долой! Чтоб визжала под розгами, шлюха!..
Я не желал иметь неприятностей еще из-за какой-то бывшей фрейлины. Ведь если Клара и впрямь обручена с Пендой, было бы неосмотрительно обойтись с ней, как с простолюдинкой-саксонкой. И я стал успокаивать Бэртраду, пояснять, что наше положение не таково, чтобы привлекать к себе внимание Гронвуда. Мы поступим иначе. Положение графа и его наложницы более чем неустойчиво. Он фактически изгнал супругу, дочь короля, из ее собственного замка — это ли не повод, чтобы вызвать к жизни куда более ощутимую силу — гнев Генриха и Святой Церкви, ибо граф открыто живет во грехе, попирая права венчанной супруги.
Не стану утверждать, что графиня меня слышала — по ее искаженному ненавистью и отчаянием лицу текли медленные слезы. Но когда эти слезы иссякли, она неожиданно велела подготовить для нее эскорт и заявила, что сию минуту возвращается в Гронвуд.
Большую глупость трудно было и придумать. Однако я примирительно сказал, что готов предоставить столько людей, сколько пожелает графиня, при одном условии: она отправится куда угодно — в Норидж, Ярмут, Уолсингем, а хоть и прямиком в Лондон, — но только не в Гронвуд-Кастл.
— Нет, — тряхнула головой Бэртрада, так что даже ее кудри выбились из сетки. — Я поеду в мой Гронвуд!
Я рассердился.
— Что же, в добрый путь. Но ни один из моих людей не станет вас сопровождать.
Зря я надеялся ее удержать. В ответ графиня прошипела, что ей достаточно и одного грума. Пусть едет — дороги нынче вновь стали безопасны. К тому же у меня не было ни малейшего сомнения, что завтра она снова окажется в аббатстве.
Я не ошибся. Еще не отошла вечерняя служба, как доложили, что Бэртрада вернулась в Бери-Сент. И какой же тихой и подавленной была эта гордячка. Сидела за станком с растянутым вышиванием, но не работала. Ее руки слабо и безнадежно свисали с рамы станка.
— Помогите мне, отче… — тихо произнесла она. — Я не знаю, как быть.
Советы — это по моей части. Я уже начал было прикидывать, куда и к кому первым делом ей надлежит обратиться с жалобой и требованием о восстановлении справедливости, но для начала следовало выяснить, что же, собственно, произошло в Гронвуде.
Но там ничего особенного не случилось. Бэртраде даже не удалось повидаться с супругом.
— Его не было в Гронвуде, — начала она. — Он отправился взглянуть, как идут работы на строительстве новой церкви Святого Дунстана. Об этом мне сообщили у первого моста перед барбиканом [93]. Да так, будто рассчитывали, что я тут же поверну лошадь. Но я проехала не останавливаясь, а эти люди глазели на меня так, будто я приехала голой. Жаль, что при мне не было свиты — уж я бы им показала, как подобает встречать хозяйку!
«Хвала святому Эдмунду, что вразумил меня не давать ей людей», — подумал я.
Графиня продолжала:
— У самого донжона я спешилась, бросила груму поводья и стала подниматься по лестнице. И кого же я обнаружила, едва ступив в зал? Гиту Вейк! Она восседала на почетном месте госпожи, отдавая распоряжения. Причем с таким видом, словно ее не валяли в грязи и не насиловали, как грязную потаскуху, все, кому не лень. Ох, святой отец, видели бы вы, как она держалась — точно венценосная особа. И это платье!.. Эдгар никогда не дарил мне таких нарядов. Ткань отражала свет, будто сотканная из текучей стали… О, как же я возненавидела ее в тот миг!
— И?..
— Я хотела войти в зал и указать ей ее место, то есть велеть убираться вон. Но меня удержали. Тот самый крестоносец, я узнала его.
— Каков он из себя? — спросил я.
— Он? Хорош собой.
Видимо, и впрямь недурен, если даже в таком состоянии леди Бэртрада запомнила это.
