Когда мне исполнилось десять лет, де Ласи стал проявлять ко мне интерес. Я помню свой страх перед ним, желание спрятаться, избежать его жестких пальцев, мокрых губ, помню стыд, когда он пытался залезть мне под подол. Я ощущала себя беспомощной перед ним, особенно когда он находил меня в любом укрытии, тискал, бормоча, какая у него славная появилась доченька. Мой собственный отец никогда не вел себя со мной столь странно, однако мать как будто ничего не замечала. Но когда однажды я не выдержала и пожаловалась ей… она поколотила меня. И какие странные слова она мне говорила! Дескать, я скверная девчонка, которая не ценит доброго отношения отчима, или, того хуже, возомнила себя слишком хорошенькой, чтобы соперничать с ней за внимание Нортберта.
А потом настал тот ужасный день во время сенокоса. Тогда разразилась страшная гроза, с громом, молниями, сплошной стеной дождя. Люди попрятались под телеги, но каков был мой ужас, когда под отдаленную телегу, куда я забралась, неожиданно залез отчим.
— Ну наконец-то мы вдвоем, маленькая красотка, — пробормотал он.
Я попыталась ускользнуть, однако он поймал меня за щиколотку, затащил назад, причем моя туника при этом задралась, и он тут же набросился на меня.
Кругом грохотал гром, шумел дождь, а я задыхалась под его зажимающей мне рот ладонью, стонала, а он устроился между моих насильно разведенных ног и толчками впихивал в меня что-то огромное, твердое, острой болью отзывавшееся в промежности и в животе.
Получив свое, сэр Нортберт заявил, что если я проболтаюсь о случившемся, он меня убьет. Но я думала, что и так умру. Внутри меня все превратилось в сплошную рану. Я была в полуобморочном состоянии, когда он выволок меня под дождь, решив, что вода приведет меня в чувство. И ушел. Я не помню, сколько пролежала в беспамятстве. Пришла в себя уже дома. Мать поила меня каким-то отваром, говорила, как стыдится меня, раз я с кем-то таскалась и не уберегла себя. И тогда я так и сказала, что это был де Ласи.
Она отшатнулась в первый миг. А потом отвесила мне пощечину. Шипела мне в лицо, дескать, я все же добилась своего, что только и делала, что вихляла тонкими ляжками перед ее мужем. Я плакала и клялась, что невиновна. Но она все злилась, говорила, что проклянет меня, если я хоть словом еще обмолвлюсь о Нортберте.
Вот тогда я и поняла, что не должна более оставаться дома. Я была почти в бреду, когда ночью слезла с лежанки, выбралась из усадьбы и побрела сама не ведая куда. Сколько шла — не знаю. Порой я теряла сознание, потом вновь брела. Меня мучила жажда, и я слизывала росу с травы, иногда воровала на огородах какие-то корешки, капусту. Мне казалось, что надо уйти как можно дальше, я боялась, что меня нагонят и вернут. И однажды, когда я почти превратилась в тень от усталости и истощения, я вышла на опушку леса, где несколько женщин собирали ягоды. Они были в темных одеждах и белых апостольниках сестер-бенедиктинок. Я хотела было убежать, спрятаться, но силы оставили меня, и я провалилась в беспамятство.
Первое, что я увидела, придя в себя, было суровое, но полное участия лицо настоятельницы матушки Марианны. Она ходила за мной, была ласкова и внимательна, и лишь когда я пошла на поправку, попросила поведать, что же все-таки со мной произошло. И я раскрыла ей свою душу. Она слушала молча, хмурилась. Потом спросила, не хочу ли я остаться здесь, в обители Святой Хильды? Я желала только одного — никогда не возвращаться в Хантлей.
Позже я узнала, что мать Марианна связалась с моей семьей и, угрожая оглаской, вытребовала взнос за меня.
Так я смогла остаться в обители, приобрела здесь новый дом, новую семью. Лишь однажды, около года тому назад, меня навестила мать. С Нортбертом. Правда, он оставался в странноприимном доме, и я беседовала только с матерью. Она была в положении. Это была уже ее вторая беременность от де Ласи, она не причиняла ей неудобств, мать выглядела бодрой и всем довольной. Сказала, что они с Нортбертом направляются в Бери-Сент-Эдмундс, чтобы договориться о принятии в это аббатство моих братьев, так как они, подобно мне, высказали склонность к служению Господу. Я молчала, понимая, что вряд ли кто спрашивал мальчиков об их желаниях. Просто мать с отчимом таким образом хотели расчистить дорогу к наследству для общих детей.
Впоследствии я узнала, что мать родила сына. Бог с ними, я желала ее детям только добра. И была довольна, что меня оставили в покое. В обители Святой Хильды меня научили читать и писать, здесь я освоила музыку, рисование, счет, изучила латынь. Я знала, что останусь здесь навсегда, и была счастлива этим. И вот теперь…
Под утро, измученная ночными раздумьями, я пошла в церковь. Я любила молиться, находила мистическую усладу в общении с Всевышним, с Девой Марией и святой Хильдой. Меня осеняла благодать, и я словно вступала в иной мир, светлый и прекрасный, где нет места злу и жестокости, где только добро и чистота. Моя душа оживала, я чувствовала себя счастливой и защищенной. Губы сами произносили слова псалма, в то время как душа будто парила.
