— Мой «моррис» ни при чем, — ответил Биргерссон. — Просто младший следователь заинтересовался, когда я сказал, что труднее всего было отличить «моррис-минор» от «рено КВ-4», если на них смотреть спереди. Сбоку или сзади — не трудно. А просто спереди или чуть наискось в самом деле было нелегко. Хотя со временем я натренировался, но все же иногда ошибался.
— Постойте, — перебил его Колльберг. — Вы сказали «моррис-минор» и «рено КВ-4»?
— Да. И вспоминаю, что младший следователь даже подскочил, когда я ему сказал об этом. Все время, пока я рассказывал ему о своем увлечении, он, казалось, не очень внимательно слушал. А когда я сказал об этом, он страшно заинтересовался. Несколько раз меня переспрашивал.
Когда они возвращались домой, Оса спросила:
— Что это дает?
— Я еще толком не знаю. Но, может, наведет нас на след.
— Того, кто убил Оке?
— Может быть. По крайней мере, это объясняет, почему он написал слово «моррис» в своем блокноте.
— Подожди, я также кое-что вспомнила, — сказала Оса. — За несколько недель до смерти Оке сказал, что как только будет иметь два свободных дня, так поедет в Смоланд и что-то там узнает. Кажется, в Экшё. Это тебе что-то говорит?
— Ничегошеньки, — ответил Колльберг.
Город был пустой, единственными признаками жизни на улицах были несколько рождественских гномов, которых связывала профессиональная усталость и валило с ног слишком щедрое прикладывание к бутылке в гостеприимных домах, две кареты «скорой помощи» и полицейская машина. Через какое-то время Колльберг спросил:
— Гюн говорила, как будто после Нового года ты нас покидаешь?
— Да. Я поменяла квартиру. И хочу найти другую работу.
— Где?
— Еще точно не знаю. Но думаю…
На несколько секунд она умолкла, потом добавила!
— А что, если в полиции? Там же есть свободные места?
— Наверное, есть, — рассеянно ответил Колльберг. Когда они вернулись на Паландергатан, Бодиль уже
спала, а Гюн, свернувшись калачиком на кресле, читала книжку. Глаза у нее были заплаканы.
— Что с тобой? — спросил Колльберг.
— Еда остыла. Весь праздник испорчен.
— Ничего. У меня такой аппетит, что, положи на стол дохлого кота, и я буду его есть!
— Звонил твой безнадежный Мартин. Полчаса назад.
— О'кэй, — добродушно отозвался Колльберг. — Накрывай на стол, а я ему звякну.
Он снял пиджак, галстук и пошел звонить.
— Да, Бек слушает.
— Кто там подымает такой шум? — спросил Колльберг.
— Смеющийся полицейский.
— Что?
— Пластинка.
— Ага, теперь я узнал. Давний шлягер. Чарлз Пенроуз, правда? Он был в моде еще перед первой мировой войной.
В их разговор вторгались взрывы смеха.
— Ну его к черту, — сказал Мартин Бек не очень весело. — Я звонил тебе, так как у Меландера есть новости.
— Какие же?
— Он сказал, что наконец вспомнил, где ему попадалась фамилия Нильса Эрика Еранссона.
— Ну и где?
— В деле об убийстве Тересы Камарайо. Колльберг расшнуровал ботинки, немного подумал
и сказал:
— Поздравь его от меня и передай, что на этот раз он ошибся. Я прочитал дело от корки до корки, до последнего слова. И не такой я затурканный, чтобы этого не заметить.
— О'кэй, я тебе верю. Что ты делал на Лонгхольмене?
— Получил одну информацию, слишком туманную и путаную, чтобы тебе ее так сразу объяснить, но если она оправдается, то… — То что?
— То все следствие по делу Тересы можно повесить в туалете. Веселых праздников!
Он положил трубку.
— Ты снова куда-то идешь? — подозрительно спросила жена.
— Да, но только в среду. Где водка?
Утром двадцать седьмого декабря Меландер выглядел таким разочарованным и озадаченным, что Гюнвальд Ларссон нашел необходимым спросить:
— Что с тобой? Тебе не попался миндаль в рождественской каше?
— С кашей и миндалем мы покончили двадцать лет назад, когда поженились, — ответил Меландер. — Нет, просто до сего времени я никогда не ошибался.
— Когда-то же надо начать, — утешил его Рённ.
— Да, конечно. Но я все равно не понимаю.
— Чего ты не понимаешь? — спросил, входя в комнату, Мартин Бек.
— Случай с Ёранссоном. Как я мог ошибиться?
— Я вот вернулся с Вестберга, — сказал Мартин Бек. — И узнал об одной вещи, которая может тебя утешить.
— Что именно?
— В деле об убийстве Тересы не хватает одной страницы. А если быть точным — тысяча двести сорок четвертой.
В три часа пополудни Колльберг остановился перед автомобильной фирмой в Сёдертелье. В кармане у него лежала чуть подретушированная фотография с рекламного рисунка «моррис-минор» модели пятидесятых годов. Из трех свидетелей, видевших машину на Стадсхагсвеген шестнадцать с половиной лет назад, двое уже умерли — полицейский и механик. Однако лучший эксперт, мастер автомобильной мастерской был жив-здоров и работал в Сёдертелье. Только уже не мастером, а кем-то повыше, так как сидел в конторе со стеклянными стенами и разговаривал по телефону. Когда он закончил разговор, Колльберг подошел к нему и, даже не показывая своего удостоверения, просто положил перед ним на стол фотографию:
— Что это за машина?
— «Рено КВ-4». Старый шарабан.
— Вы уверены?
— Конечно, уверен. Я никогда не ошибаюсь.
— Благодарю, — сказал Колльберг и протянул руку за фотографией.
