Все так... Стояли у крыльца четыре ели. Остались пни. Высохли, должно быть, спилили их. И пни уже сгнили. Крыльцо все то же! Как и на порыжевшей от времени фотографии тех лет из нашего семейного альбома. Неужели по этим ступенькам ходили отец и мать? А может быть, и ступеньки на крыльце уже заменены и уже успели погнить, протереться и покоситься. Дом в порядке. Рублен он из вечного дерева, из лиственницы. Такие стоят веками.
В окне мелькнуло лицо, обрамленное темным платком. Я постучал в дверь. Небыстрые и грузные шаги в сенцах. Она! Пересекая годы и расстояния, стирая все приметы времени, память выхватила почти из небытия эти черты.
— Здравствуйте, Анюся!
Так я ее называл. Это было одно из первых моих слов, которые я научился произносить.
Она не попятилась, она ступила из сенцов на крыльцо, всматриваясь в меня. Сохранила ли ее память это имя?
— Здравствуйте, Анюся! — повторил я. — Забыла меня?.. И я забыл...
— Смотрю я... Смотрю... Глаза подводят... Знаю я, кто ты... Знаю... Сказать боюсь...
— Чего же бояться? Светит солнце... Чайки вон над рекой летают... День белый!
— День белый, Никита Алексеевич! Днем покойники в гости не ездят!
Узнала! Но почему же покойник? Это что же, она так высказывает свою обиду, что я не подал весточки? Или?..
— Я не покойник, Анна Ивановна! Живой! Может быть, уже не совсем здоровый... Повечерел и мой век...
— Где же в такую войну живым остаться?
— Остался, Анна Ивановна! Приехал вот...
— Ко мне приехал?
Что тут скажешь? И не оправдаешься, лучше и не оправдываться.
Я взял ее руки. Кисти рук развернуты в разные стороны. Что-то говорил прораб о ее руках. Устали, дескать, руки. Так мы стояли, глядя друг на друга, отыскивая прошлое сквозь пласты времени.
Ну, а как же она жила, русская крестьянка, сестра героя моей юности? Вся жизнь ее прошла здесь, на Чичка-Юле. Муж был убит на войне. Оставил на ее руках четверых. Михаила Ивановича к тому времени тоже не было в живых. Ребятишки, четыре сына, погодки, ходили в школу. Весь дом держался на руках Анны Ивановны. Скрючились эти руки, пропустив между пальцами тысячи литров молока. Все было. И на коровах пахала, и косила за главного косаря. И лес сплавляла по реке. Ждала — полегчает, не легчало. Дети уехали учиться — помочь надо. И в колхозе после войны одни нехватки.
Старший ее сын, оказывается, дипломат. Представляет нашу страну в одной из крупнейших европейских держав. Тот, что годом помладше, — учитель в Томске, третий — летчик, младший — инженер...
Сразу обо всем и не переговоришь...
Спросил я ее между тем и как она понимает Власьева.
— Николай Павлович? Ему, как войне начаться, семнадцать стукнуло! Таких не брали! В Томск уехал. Там в какую-то военную школу устроился... И пошло! Немного их уцелело, наших ребят. Вернулся — мужиков моложе его и нет! Крикнули его на собрании... Не очень-то, видать, его хотели ставить районные власти... Да ить и им, районным, люди нужны. Поставили... На войне характер у него твердым сделался. И сам горя хлебнул. Сочувствие имел к человеку. А за сочувствие горы свернуть можно... Сейчас хозяйство большое... И с ним сроднились...
«Сроднились»... Емкое слово. В архивах и протоколах его не найдешь!
Итак, вот он и Власьев. Сталинградец, гвардеец... Тот, кто выдержал сталинградскую оборону, с которым «сроднились».
Невысок он ростом — сибиряки больше в кость раздаются. Легко спрыгнул с коня, провел пальцами по усам, стряхивая пыль, и к нам. Мы его в правлении ждали.
Твердая поступь, не смягчилась солдатская выправка. Командирская шкода за ним. Окинул нас коротким взглядом из-под седых, надвинувшихся на глаза бровей. Поздоровались... Сел за свой стол, еще раз посмотрел на нас. Мои спутники вышли. Мы остались вдвоем. Таиться было нечего. Я представился. Он удивился.
— Полковник? Из Москвы? Что же такое стряслось? Далекие наши края. Не говорю глухие — нет глухих мест, где человек живет... Однако далекие...
Он еще раз взглянул на мое удостоверение.
— Дубровин? Алексеевич? У нас тут знают Алексея Федоровича Дубровина...
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Алексей Федорович — мой отец...
— Этим и обязаны вашему приезду?
— Нет! Просьба, Николай Павлович! Разговор должен оставаться между нами...
— Такое уж у вас учреждение. И без предварения понятно! Так что же? Не плен ли вспомнить приехали?
— Плен...
Власьев сдержанно вздохнул.
— Много раз вспоминать приходилось! Забыть и сам не забудешь...
— Вам что-нибудь может подсказать из далекого прошлого фамилия Шкаликова?
— Как не может! Обязательно даже может! Только что же покойника вспоминать?
— Покойника? Откуда у вас такая уверенность, что он умер?
— Как меня председателем выбрали, написал ему письмо... Знаю... По себе... Трудно нам было, кто в плену побывал. А мне люди нужны. Приглашал его работать в колхоз. Жена ответила, умер, дескать! Утонул! Тому лет пятнадцать уже...
— Жив Шкаликов...
— Жив? Удивляться не хочу! Всякое может быть... Фокус, конечно, занятный! Но плохого вы от меня о нем не услышите! Жизнь он мне спас!
— Вы что же, без него не решились бы на побег?
