– Отвечайте!
– Давно.
– С какого времени?
– Я же сказал: давно.
– Слушайте, – говорю. – Так у нас не пойдет. Вы в прокуратуре, а не в гостях. Отвечайте по существу.
Вот тут–то и показал Чеслав характер. Смерил меня взглядом, пожевал папироску и – замолчал. И, как я ни бился, не проронил больше ни слова. Пришлось мне в протокол собственноручно выписывать малоприятную для моего следовательского гонора фразу: «Ответа нет», а под конец ещё одну – совсем уже обидную: «От подписи отказался» – и вызывать понятых.
Но, видно, судьбе показалось, что мало для меня такого испытания; она приберегла новое. Вынес я постановление об аресте Михайловского, подписал и понес прокурору на утверждение. В тюрьме, думаю, Михайловский иначе запоет. Посидит в камере среди шпаны, перейдет с домашних хлебов на ржаной паек и, глядишь, развяжет язык.
Прочитал прокурор мою бумагу, спрашивает:
– Не рано ли?
– Что вы, – говорю. – В самый раз!
И излагаю ему свою позицию. Даже новые доводы по ходу отыскал – дескать, находясь в изоляции, Чеслав потеряет возможность сговариваться с Зосей и, помимо прочего, влиять на свидетелей.
Выслушал меня прокурор. Очень внимательно выслушал.
– Значит, не повлияет? – говорит. – В изоляции?.. Это вы здорово придумали. Молодцом, молодцом, Оленин… А я–то, старый дурень, полагал, что не впустую вам про случай с попом рассказывал. С сельским батюшкой…
Многое он ещё мне сказал: и об объективности следовательской, и о вреде поспешности, и о том, что терпение – мать успеха, и о пользе кропотливого изучения мельчайших деталей, но я, поостыв, и сам сообразил, что забрел куда–то не туда. Чем я уличал Михайловского? Тоненькой цепочкой косвенных улик, каждая из которых, взятая в отдельности, ровным счетом ничего не доказывала. Опознанная Милехиным шинель? Бурки? Заключение экспертизы, что на бурках и шинели имеются следы человеческой крови? Показания, что Михайловскому было известно прошлое Зоей? Какое всё это имело доказательственное значение, если я не установил важнейшего – что убит именно Чернышев? А что, если Чернышев бежал из Москвы… ну, хотя бы потому, что испугался угроз Михайловского? И убит не он, а кто–то другой? И шинель не его, и бурки…
Вернулся я в свою комнату, где под присмотром понятых ожидал меня Михайловский, вручил ему повестку на очередной допрос и, взяв подписку о невыезде, отпустил восвояси.
Невеселый это был вечер. Материалы по делу я взял с собой домой и просидел за ними допоздна. Папирос выкурил бездну, но путного ничего так и не придумал.
Сижу, курю, а Пека – возле, юлой вертится.
– Серёж, а Серёж…
– Чего тебе? – говорю.
– Не сознался он?
– Не сознался, – говорю.
– А сознается?
– Сознается.
– А тогда чего?
В этот вечер мне позарез нужен был слушатель. Такой, как Пека. Чтобы не перебивал, не читал мораль, не философствовал глубоко на мелком месте.
Так и получилось, что за неимением более подходящего собеседника рассказал я Пеке о своих неудачах,
Задумался он.
– Да, – говорит. – А ты его попугай…
– Как это – попугай?
– Скажи, что застрелишь. Я книжку одну читал. Мировая. Нат Пинкертон называется. У него там ещё помощник есть – Боб Руланд. Здорово они бандита одного напугали. Посадили на электрический стул и говорят: признавайся, или мы тебя сейчас казним и будешь ты обугленный труп.
Смешно мне стало.
– Ладно, – говорю. – Попугаю. А ты давай ложись спать, Боб Руланд.
Уложил я Пеку, загасил верхний свет и отправился на кухню картошку варить к приходу Комарова–старшего. Такая у нас с ним была договоренность: кто раньше освободится с работы, тот и стряпает ужин. Меню у нас было не очень разнообразное – жареный картофель с салом или каша–овсянка на молоке, но без сала. Готовить их мы наловчились мастерски. С «секретами», по особой – у каждого своя – технологии.
Комаров приехал за полночь. Поужинали мы с ним и стали держать военный совет.
И кое–что придумали.
Утром рассказал я прокурору о нашем с Комаровым плане. Понравилось ему.
– Наконец–то, – говорит, – слышу я речи не мальчика, но мужа. Желаю успеха.
План наш был до смешного прост. Раз Михайловский предпочитает молчать, допрашивать его бессмысленно. Больше того – глупо, ибо после каждого допроса он будет, по существу, из наших рук получать информацию о ходе следствия. Не лучше ли в таком случае не вызывать его вообще? До поры до времени, разумеется. Пока не скопим нужного количества данных… А пока… пока пусть себе думает, что мы от него отступились. Если убил он, то рано или поздно он вспомнит об оставленных на месте преступления следах и попытается их уничтожить. И на этом попадется, ибо Комаров взял под наблюдение каждый шаг его и Зоси.
Автором плана считался я, но принадлежал он не мне, а Комарову. Прокурор со своей стороны тоже внёс предложение – дать работникам розыска задание установить всех знакомых Чернышева и допросить их под одним углом: что, когда и при каких обстоятельствах говорил он о своих отношениях с Зосей. Не жаловался ли, что ему угрожают? Не боялся ли чего?
