Мир пугал? Этого было достаточно для Чеслава, ощутившего в себе потребность спасти от тревоги и защитить это теплое существо, так трогательно обнимающее его по ночам и молящее о спасении. Люди обидели её? О как понимал это он, едва не убитый этими же людьми на питерском базаре!
Он называл её коханой и клялся уберечь от горя.
Она рассказала ему о себе.
Не всё.
Была ночь, когда Чеслав зажег свечу у сбереженного и пронесенного через самые трудные годы бога и на коленях дал великую клятву быть рыцарем Зоси, по–шляхетски верным и вечным. Они молились до утра, и кроткий деревянный человечек принял их согласное: «Аминь!»
В жизнь Чеслава кроме страха перед богом и за бога вошел новый страх – перед людьми из прошлого Зоси. Он любил её и верил ей. Тонкое шелковое белье не породило в нём вопросов, а любовь Зоси к нему была столь же бесспорна, как догматы веры, – разве не делила она с ним ложе и хлеб, день, ночь, жилище и вселенную?!
Прошлое.
В один из дней оно напомнило о себе приходом Чернышева.
И опять они стояли всю ночь напролет перед резным ликом того, кто, как и они, был мучим людьми, страдал и, родившись человеком, стал богом.
И снова Чеслав дал клятву, и он верил Зосе, и боялся не за себя, а за неё, и обещал ей всегда быть рядом, оберечь, защитить, спасти…
Он стал ещё нелюдимее и мрачнее, и сослуживцы подшучивали над ним и говорили, что молодуха изводит его.
Он молчал.
Он не произнес ни слова и тогда, когда нашел Зосю бьющейся в истерическом припадке на полу, а мертвого Чернышева – на постели…
Зося пришла в себя, и он не спросил её ни о чём. Она попросила: «Уйди!» Он посмотрел ей в глаза и ушел. Вернулся утром. Зося, бледная и разом осунувшаяся, сидела на полу, бессильно прислонившись к ножке кровати и уронив руки.
Ему не за что было её прощать…
Клятвы и любовь связали его с ней – окончательно и нерасторжимо.
Он обещал помогать и помог.
Во всём.
Вот и всё.
Всё?
Это, конечно, как сказать…
Сейчас, постарев и понабрав опыта, я многое вижу в ином свете. Сейчас мне даже легко признаваться в ошибках, подшучивать над собой, ибо Оленин, о котором я рассказываю, это я и как бы не я. Мне видны его слабости – слабости другого человека.
Прошлое.
Сегодня моих товарищей нет рядом со мной.
Погиб мой первый прокурор.
В сорок втором под Ельней сложил голову Комаров–старший.
Их нет и… они есть!
Не столько учебники, сколько люди учили меня. Их поступки и мысли служили мне образцом, как мысли и поступки других прокуроров и сыщиков были практическим эталоном для тысяч молодых советских криминалистов.
Их память дорога мне.
Иные почтили бы её вставанием.
А я – я рассказал вам о них, и если они, ожившие для меня, ожили и для вас, то это – лучший из всех памятников…
О приключениях «талисмана» поэта покойный Василий Петрович поведал мне много лет назад. С тех пор появилось немало исследований о самом перстне и его судьбе. Было соблазнительно ими воспользоваться, особенно материалами из интересной книги Л.П. Февчук «Личные вещи Пушкина», но я воздержался. И не только из уважения к памяти Василия Петровича. Его история, посвящённая перстню–талисману, впрочем, как и другие приведённые в этой книге, была не научным исследованием, а рассказом, в котором вымысел занимал свое законное и почётное место рядом с фактом.
Стоит ли нарушать это плодотворное сотрудничество фантазии и реальности? Я решил, что нет, не стоит…
* * *
– Итак, Петербург. Зима 1837 года, – Василий Петрович стукнул пальцем по столу, и этот звук отозвался эхом далекого выстрела из девятнадцатого века…
…От звука выстрела лошадь вскинула голову и дёрнулась. Взвизгнули полозья, и по обе стороны саней брызнул снег. Длиннобородый пожилой извозчик в заячьем треухе быстро перехватил вожжи и натянул их:
– Не балуй!
Лошадь дрожала мелкой дрожью, перебирая ногами и вывернув голову в сторону изгороди, где между редкими жердями чернел на снегу кустарник.
– Никак, стрельнули, а? – испуганно спросил другой извозчик, сани которого стояли несколько поодаль.
Стылый морозный воздух разорвал второй выстрел.
– «Стрельнули»… – Старик стянул зубами громадную рукавицу и перекрестился. – «Стрельнули»… Эхе–хе! Кому–то седни слёзы лить, не иначе. Смертоубийство, брат, по–нашему, а по–ихнему, по благородному, дуэлью прозывается… Вон как! Для того и пистоли везли…
– Дело барское…
– Да уж, не наше.
Старый петербургский извозчик не ошибся: в пятидесяти метрах от дороги только что закончилась дуэль. Но он не знал и не мог знать, что смертельно раненный первым выстрелом человек, которого он привез сюда, – величайший поэт России, именем которого назовут улицы и площади многих городов страны. Не знал он, разумеется, и того, что сто лет спустя его праправнук, учитель одной из школ бывшего Петербурга, ставшего Ленинградом, будет читать в затихшем классе стихи другого великого поэта, посвящённые событиям этого зимнего вечера:
Погиб поэт, невольник чести,
Пал, оклеветанный молвой
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой…
