Мой милый друг!
Здравый смысл говорит нам, что все земное мало реально и что истинная реальность вещей раскрывается только в грезах. Наслаждаться счастьем, естественным или искусственным, может только тот, кто имеет решимость принять его; но для тех, кто поистине достоин высшего счастья, благополучие, доступное смертным, всегда казалось тошнотворным.
Люди ограниченные сочтут странным и, быть может, даже дерзким, что книга об искусственных наслаждениях посвящается женщине – самому естественному источнику самых естественных наслаждений. Однако нельзя отрицать, что подобно тому, как реальный мир входит в нашу духовную жизнь, являясь материалом для нее и способствуя образованию того неопределимого сплава, который мы называем нашей личностью, – так и женщина входит в наши грезы, то окутывая их глубоким мраком, то озаряя ярким светом.
Впрочем, не все ли равно, будет ли понятно другим это посвящение? Разве для самолюбия автора непременно нужно, чтобы книга его была понята кем-нибудь, кроме того или той, для кого она написана? Да и, наконец, неужели уж так необходимо, чтобы она была написана для кого-нибудь? У меня, например, так мало влечения к живым существам, что, подобно праздным и чувствительным женщинам, посылающим свои излияния воображаемым приятельницам, я хотел бы писать только для умерших.
Но эту книжку я посвящаю не мертвой: та, к которой я обращаюсь, – хотя и больна – всегда деятельна, всегда жива в моей душе, и мысли ее обращены теперь к Небу, этому источнику всех просветлений. Ибо человеческое существо обладает особенным даром извлекать – как лекарство из опаснейших ядов – целый ряд новых и самых тонких наслаждений даже из страдания, бедствия и рокового несчастья.
Ты увидишь в этих набросках одинокого, угрюмого путника, затерявшегося в подвижном людском море и уносящегося сердцем и мыслью к далекой Электре, которая так недавно еще отирала пот с его чела и освежала его лихорадочно запекшиеся губы; и ты поймешь благодарность Ореста, которого ты оберегала от кошмаров, рассеивая тихой материнской лаской его ужасные, мучительные сны[1].
Тем, кто умеет наблюдать самих себя и запомнить свои переживания, тем, кто сумел, подобно Гофману, установить свой духовный барометр, приходилось отмечать в обсерватории своих мыслей ясные периоды, счастливые дни, чудесные минуты. Бывают дни, когда человек просыпается юный и мощный духом. Едва только веки его освобождаются ото сна, смыкавшего их, как перед ним развертывается внешний мир – в четком рельефе, в удивительной ясности контуров и поразительном богатстве красок. Духовный мир также раскрывает ему свои необъятные владения, полные новых откровений. Человек, который находится в таком состоянии, – к сожалению, редком и непродолжительном – чувствует себя более одаренным, более справедливым, более благородным. Но самое удивительное в этом исключительном состоянии ума и чувстве – состоянии, которое я, без преувеличения, могу назвать райским, если сравниваю его с тяжелой мглой пошлой повседневности, – самое удивительное в нем то, что невозможно уловить видимую и поддающуюся объяснению причину, вызывающую его. Быть может, оно является следствием особенного образа жизни, удовлетворяющего требованиям гигиены и мудрости? Это самое простое объяснение, которое приходит в голову; однако приходится признать, что это необыкновенное состояние, это чудо, ниспосланное высшей, невидимой силой, лежащей вне человека, часто наступает именно после периода, когда человек злоупотребляет своими физическими способностями. Или, может быть, это награда за пламенную молитву и напряжение духовных сил? Несомненно, что упорная напряженность желания, устремление всех духовных сил к Небу могли бы создать условия, наиболее благоприятствующие наступлению такого душевного здоровья. Но в силу какого нелепого закона наступает оно после самых преступных оргий воображения, после софистического злоупотребления разумом, которое отличается от честного, нормального мышления не меньше, чем фокусы акробата от укрепляющей здоровье гимнастики? Что касается лично меня, то я нахожу более правильным рассматривать это ненормальное состояние духа как истинную благодать, как дарованное чудом волшебное зеркало, в котором человек видит самого себя, но таким, каким он мог бы и должен был бы быть всегда; это какое-то небесное опьянение, напоминание о гармонии в самой обаятельной форме. Существует школа спиритуалистов, имеющая своих представителей в Англии и в Америке, которая рассматривает сверхъестественные явления – привидения, призраки и т д. – как проявления божественной воли, желающей пробудить в душе человека воспоминание о невидимых реальностях.
