Леон Блуа — французский писатель и публицист «конца прекрасной эпохи», рубежа XIX и XX веков, — оставил обширное литературное наследие, состоящее из романов, повестей, полемических статей в прессе, нескольких томов дневников, а также миниатюр. Все его тексты соединяют в себе редкую стилистическую изысканность, причудливую протосюрреалистическую образность и пламенную католическую набожность, достойную средневекового мистика. В центре небольшого сборника поэм в прозе, виртуозно переведенных на русский язык Александром Черноглазовым, — своеобразный месяцеслов, двенадцать поэм-видений, сочиненных Блуа по мотивам календаря, оформленного в стиле ар-нуво его современником, гравером и дизайнером Эженом Грассе (1845–1917).
Пренепорочная Мария, моя Повелительница и Госпожа, прими смиренную молитву своего раба.
У меня нет ничего, кроме своих страданий, и вы знаете, как они велики…
Я приношу вам это единственное сокровище как букет скорбных цветов.
Будучи стар и, возможно, уже в преддверии смерти, я приношу его вам на коленях, с сердечным плачем, в беспросветной нужде, чтобы вы сжалились надо мной и моими близкими; и я заклинаю вас, о Мать Господа, умирающего на кресте, Семью Мечами вашего ужасающего Сострадания, вымолить для нас благодать стать святыми.
Maria Immaculata Conceptio, per septem Dolores tuos,
Adjuva nos.
Когда Дух Саваофа впервые заговорил обо мне, ему нужно было напомнить людям, что они видели меня пламенеющим на пороге потерянного Эдема.
Я был в тот далекий день пламенным лезвием в огненной руке Херувима, преграждавшим тропу к «Древу жизни».
Человеческая Семья, над которой так страшно насмеялся Господь, бежала сквозь тернии усеянного отныне проклятиями незнакомого мира под взглядами враждебных им теперь огромных зверей.
Ах, какими печальными Богами вы тогда были, как странно было видеть вас обездоленными! Вы испытывали предсмертные муки юности, и неискушенность в Мучениях ваших будущих Прародителей была сродни невыразимой усталости грядущих для Человечества последних веков.
В сумерках этого изгнания навряд ли было место мечте. Допотопные потоки и вершины выставляли свою грандиозность будто напоказ, а горные плато тщеславно кичились своею пышной растительностью.
Солнце навеки поблекло, и на творение навалилась всей тяжестью печаль Гордости.
Вы слишком много вспоминали о Рае и слишком много вспоминали обо мне.
И наконец однажды, много лет спустя после первого Человекоубийства, не знаю, каким образом содеянного, один ужасный мальчишка, потомок Человека с окровавленными руками, выковал блестящий предмет, который напоминал меня.
Поскольку Сад Наслаждений был лишь порождением зависти земнородных к Небу, и Херувиму надоело сохранять символ ограды того, по чему ни один изгнанник уже не испытывал ностальгии, я получил позволение воплотить свой блистающий образ и странствовать по Долинам Смерти как свидетельство Наказания и божественное напоминание об Экстазах.
И вот я обернулся Войной, а мое грозное имя стало повсюду знамением Величия.
Я оказался возвышенным орудием провиденциального Кровопролития и, бессознательный избранник Судьбы, на века стал спутником человеческих чувств, способных ее подстегивать.
Гнев, Любовь, Воодушевление, Жадность, Фанатизм, Безумие — всем им я послужил инструментом столь безупречным, что история о многом предпочитает умалчивать.
В течение шести тысяч лет я опьянял себя по всему шару земному убийствами и резней.
Ни справедливости, ни жалости от меня не требовалось. Достаточно было, чтобы я безоговорочно следовал своему Призванию и ослеплял глаза смертных такими потоками слез, чтобы даже самые завзятые гордецы принялись на ощупь искать путь к небу.
Я умерщвлял стариков, которые были живыми обителями Страдания, отрезал сосцы женам, которые были подобны свету, пронзал младенцев, смотревших на меня глазами умирающих львов.
Каждый день я скакал галопом на бледном коне по ведущей «от утробы к могиле» аллее из кипарисов, обращая в кровавый фонтан любого сына человеческого, какой попадался мне на пути.
Лишь Иисуса я оставил нетронутым — я был слишком для него благороден. Мое величие не позволило бы ему принять смерть от моей руки.
Такая смерть хороша была для его Апостолов, его Мучеников, его Девственниц и их палачей, погибавших за ними вслед. Для Иисуса, этого агнца Бесчестья, я не годился.
Мне по праву есть чем гордиться — ведь я был некогда предметом пылкого поклонения. Поскольку всегда, несмотря на видимую неправедность моих путей, я оставался вестником и служителем Господа Всевышнего, вы поняли, что я трудился во славу Бога, и пришел день, когда героический Запад придал мне священную форму того самого орудия казни, которому в деле Искупления передо мною отдали предпочтение.
Мир приходил тогда в исступление от моей красоты. Обо мне мечтали христианские юноши, меня лобызали христианские монархи на одре смерти, закованные в железо завоеватели преклоняли передо мною колена, и целые континенты были залиты кровью вдохновленных мною молитв.
