Поэт и поэзия в лирике Блока полностью

«Поэт и поэзия в лирике Блока» — традиционная для школьных уроков тема. Предлагаемые размышления о поэзии Блока, надеемся, помогут тебе, дорогой читатель, глубже понять стихи великого поэта. В помощь тебе в статье приводятся цитаты из работ известных литературоведов и критиков.

Концепции творчества в литературе символизма были связаны с романтическими традициями и традициями «чистого искусства». Наряду с этим у «младосимволистов», к которым принадлежал и Блок, существовала идея теургии — совместного с Богом созидания жизни, в котором огромное место отводилось искусству, поэзии. Поэтому поэзии предъявлялись очень высокие требования: с ее помощью должно творить жизнь — особенную, приобщенную мирам иным. Если же это высокое назначение почему-либо не осуществляется, рождается разочарование, ощущение того, что она утрачивает свою значимость.

Обычно стихотворениям Блока, посвященным поэзии, свойственно трагическое звучание. Оно возникает уже в первом томе — в «Стихах о Прекрасной Даме». Так, в стихотворении «Я был весь в пестрых лоскутьях…» (1903) поэт изображен площадным актером, кривляющимся перед публикой, которая либо смеется над его трагическим шутовством, либо кричит «Довольно!», пронзенная болью. Вместо пророческих речей из уст поэта звучат «шуточные сказки», в которых, впрочем, живут призраки прекрасной мечты («девушка с глазами ребенка», «страны без названья»).

В стихотворении «Когда я стал дряхлеть и стынуть…» (1903) мотив ранней старости души — это не только дань романтизму. Поэт — герой стихотворения — «привык к сединам»: старость души, а с ней и скепсис, автоирония, разочарование в мечтах, которым отдаются только «розовые глупцы», — обычные состояния для него. Поэт возвращается к юношеским устремлениям только для того, чтобы «отодвинуть конец, сужденный старикам». Возвращение к мечтам — очевидный самообман «больного и хилого» поэта, уставшего верить «счастливой звезде», «россказням далече», «жалким книгам розовых глупцов». Былая вера в пленительные сны, которыми живет поэзия, сменяется сарказмом и проклятиями: верить некому и не во что:

Знаменателен ряд тех, кому обычно верят и кто веры не достоин. Все они: «врачи, поэты и попы» — бессильны перед болезнью, старостью и смертью (не физической только — перед смертью мечты, души). Но поэт, даже разуверившись в поэтических снах, не может приобщиться к жизни толпы. Ее «бессмертная пошлость» не касается поэта, поскольку он видит трагедию мира, в котором нет места тому, что живет в «пророческих стихах».

Образ поэта — балаганного шута, «танцующего на фразе», в русской поэзии появляется у М.Ю. Лермонтова в стихотворении «Не верь себе» (1839). Поэт торгует пафосом, выставляет напоказ «гной душевных ран», а публика, не понаслышке знающая, что такое страдание, с насмешкой наблюдает «послушную тоску» «разрумяненного трагического актера, махающего мечом картонным». Лермонтов, таким образом, противопоставляет жизнь с ее подлинными испытаниями, пороками и болью — искусству с его театральными эффектами, суррогатными чувствами. Очевидно, что лермонтовское понимание роли поэзии и взаимоотношений поэта и публики во многом близко Блоку: искусство-балаган и актер, истекающий клюквенным соком, — образы, которые появляются в целом ряде произведений поэта.

В «Балаганчике» (1905) многое отсылает к лермонтовскому «Не верь себе»: паяц, изображающий рыцаря и истекающий клюквенным соком, напоминает «разрумяненного трагического актера» и «торговцев пафосом», деревянный меч и картонный шлем паяца — это отголосок строки об актере, «махающем мечом картонным», даже зрители балаганного представления — девочка и мальчик — простодушны подобно лермонтовской толпе. Вместе с тем «Балаганчик» рассказывает о демонической сущности искусства: звучит «адская музыка, завывает унылый смычок» (скрипка у Блока — демонический инструмент), вместо королевы появляется «адская свита».

В стихотворении «Поэт» искусство оценивается, с точки зрения «просто людей», и измеряется самой жизнью. Стихотворение написано в форме диалога папы и дочки. Реальному горю (смерти мамы) здесь не без горькой автоиронии противопоставлена «вселенская тоска» поэта.