Поэтика Достоевского полностью

Может возникнуть также правомерный вопрос: не означает ли «карнавализация» мира Достоевского Бахтиным отрицание последним общепризнанного (С. Булгаков, Вяч. Иванов, Андрей Белый, Бердяев) трагического аспекта воззрений писателя? Связывая творчество Достоевского с культурой смеховой, Бахтин как бы смягчает свой невероятный по дерзновению тезис через введение понятия (во второй редакции) «редуцированного смеха» – смеха, ушедшего из сюжетного плана произведения в его до-словесную глубину. Однако Бахтин прекрасно отдавал себе отчет в своих, для советского времени революционных, новациях[308]. «Дионисийская бездна», которой Бахтин в 1960-х гг. обогатил свое представление 1920-х годов о человеке, в ницшеанском воззрении есть материнское лоно трагедии. Потому, говоря о «карнавальной» атмосфере произведений Достоевского, Бахтин не столько педалирует смеховое начало в них, сколько указывает на трагизм мироощущения Достоевского. «Редуцированный смех» выступает у Бахтина лишь как эвфемизм, призванный, кроме всего прочего, скрыть ориентацию Бахтина – автора «Проблем поэтики Достоевского» – на традицию русского ницшеанства первой половины XX века.

Книга «Проблемы творчества Достоевского» полностью и почти без изменений вошла в труд «Проблемы поэтики Достоевского», – потому ее комментирование будет минимальным. Работа Бахтина над исходным текстом книги состояла во введении в него более или менее пространных дополнений (важнейшее из них – заново разработанная четвертая глава), которые мы и охарактеризуем в наших примечаниях. Комментарии ко второй редакции, касающиеся собственно философии диалога Бахтина, полностью применимы и к раннему варианту книги о Достоевском.

¹ Во второй редакции Бахтин далее предпринимает обзор литературы о Достоевском, начиная с рецензии А. В. Луначарского на его книгу 1929 г. (Кирпотин, Шкловский и пр.).

² Перерабатывая первую редакцию книги, Бахтин ниже развивает представление о свободе героя в полифоническом романе Достоевского и о позиции автора, обеспечивающего эту свободу. С помощью досконального анализа текстов Достоевского (он отсутствует в книге 1929 г.) Бахтин прочеканивает свою диалогическую философию и выдвигает ее на первый план рассуждений.

³ Тезис о художественном изображении идеи во второй редакции подкреплен бахтинским толкованием ряда текстов Достоевского. Чисто литературоведческий (в действительности герменевтический) аспект вообще во второй редакции усилен (в первой отсутствуют анализ рассказа Л. Толстого «Три смерти», комментарии к «Бобку» и «Сну смешного человека» Достоевского, полемика с В. В. Виноградовым о Чернышевском-романисте и т. д.).

⁴ Раздел об афористическом мышлении, не свойственном Достоевскому, Бахтин заново включает в переработанную версию своей книги.

⁵ Если начиная с этого момента Бахтин сводит на нет свои рассуждения о типе сюжетов у Достоевского (в первой редакции он останавливается на авантюрном сюжете, как в наибольшей степени отвечающем художественным замыслам писателя), то во второй редакции книги о Достоевском именно здесь ее автор приступает к изложению своей знаменитой теории литературных жанров, связанных со смеховым фольклором. Досконально описав уходящий корнями в европейскую античность жанр мениппеи, Бахтин связывает с ним поэтику Достоевского.

⁶ Во второй редакции Бахтин счел необходимым начать главу о «слове» у Достоевского подробным разъяснением разницы между традиционной лингвистикой и разработанной им самим металингвистикой – учением о диалогических отношениях в языке.

⁷ Поздний Бахтин избегает «социологических» терминов, господствующих в нижеследующих рассуждениях первой редакции: на место «социологии слова» уверенно встает «металингвистика».

⁸ Модифицируя первую редакцию своей книги, Бахтин исключает из обновленного варианта разбор внутреннего диалога Раскольникова.

⁹ Нижеследующую концовку III главы, посвященную опять-таки социальности слова, Бахтин не включил во вторую редакцию.

¹⁰ В заключительных страницах первой редакции, содержащих уточнение Бахтиным его термина «идея» (не совпадающего с категорией Платона) и размышление об «общине в миру» – они не вошли во вторую редакцию, – можно расслышать отголосок воззрений Серебряного века. У Бахтина они фундаментально переосмыслены и включены в контекст его философии диалога.