— Кто ты по специальности, Питере?
— Слесарь-сборщик, но, когда началась война…
— Работать хочешь?
— Я, знаешь ли, не лодырь.
— Жена, дети есть?
— Жена со мной — вон, в зеленом платье, с тремя детишками.
— С завтрашнего дня можешь устроиться на завод в Этре, получать будешь наравне с французами. Подожди на улице. Вас отвезут в Этре и там найдут жилье.
— В самом деле?
— Следующий!
Следующим был старик Жюль, который хоть и пришел одним из последних, но как-то умудрился втиснуться в очередь.
— Удостоверение?
— Нету.
— Потерял?
— Мне его вообще не выдавали.
— Ты бельгиец?
— Француз.
— Тогда что ты тут делаешь?
— Жду, что вы мне скажете.
Служащий тихонько обменялся несколькими словами с кем-то, кого мне не было видно.
— У тебя есть деньги?
— Не на что даже бутылку взять.
— А родственники в Ла-Рошели есть?
— У меня их нигде нет. Я с рождения сирота.
— Тобой займутся позже. Иди отдохни.
Я чувствовал, как Анна начинает все больше и больше нервничать. Я оказался вторым французом в очереди.
— Удостоверение.
— Я француз.
Служащий раздраженно посмотрел на меня.
— В поезде много французов?
— Три вагона.
— Кто вами занимается?
— Никто.
— Что вы намерены делать?
— Не знаю.
Он указал на Анну:
— Ваша жена?
Прежде чем сказать «да», я секунду помедлил.
— Ждите дальнейших распоряжений, а пока размещайтесь в лагере. Больше я ничего не знаю. Это не было предусмотрено.
Три барака выглядели новыми, просторными, с рядами тюфяков, разделенных перегородками. Некоторые их обитатели еще спали вероятно, больные или те, кто прибыл ночью.
Чуть дальше стоял старый зеленоватый цирковой шатер, пол в котором был просто застелен соломой.
Здесь мы с Анной и положили в уголок свои вещи. Лагерь только начинал заселяться. Места было еще много. Но я понимал, что это долго не продлится, и решил, что нам будет спокойнее в палатке, чем в бараке.
В маленькой довольно невзрачной палатке женщины чистили картошку и овощи целыми ведрами.
— Благодарю, — прошептала Анна.
— За что?
— За то, что ты сказал.
— Я боялся, что тебя не пустят.
— А что бы ты тогда сделал?
— Пошел бы с тобой.
— Куда?
— Неважно.
Денег у меня с собой было немного, основные наши сбережения лежали в сумочке у Жанны. Нужно было работать. Мне это вовсе не претило.
Но пока мне хотелось оставаться беженцем. Я стремился остаться в лагере, рядом с портом и кораблями, бродить между бараками, где женщины стирали и вешали белье на просушку, а голозадые ребятишки ползали по земле.
Я не для того уехал из Фюме, чтобы думать и брать на себя ответственность.
— Если бы я призналась, что "и чешка…
— Ты чешка?
— Из Праги, с еврейской кровью по матери. Она у меня еврейка.
Анна говорила в настоящем времени, и это позволяло предполагать, что ее мать еще жива.
— У меня нет паспорта, он остался в Намюре. Из-за моего акцента меня могли принять за немку.
Признаюсь, мне в голову закралась скверная мыслишка, и я помрачнел. Что, если она меня выбрала почти сразу после отъезда из Фюме?
Если не считать парня с одеялами, я был в вагоне единственным мужчиной моложе пятидесяти. Но тут я вспомнил своего бывшего однокашника Леруа и мысленно спросил себя, почему его не призвали в армию.
Как бы то ни было, никаких усилий со своей стороны я не прикладывал. Она сама пришла ко мне. Я вспомнил ее точные движения тогда, в первую ночь, рядом с Жюли и ее барышником.
У нее не было ни багажа, ни денег; в конце концов, сигарету и ту она выклянчила.
— О чем ты думаешь?
— О тебе.
— Это я знаю. Но что ты думаешь?
Мне в голову пришла дурацкая мысль: еще в Фюме она предвидела, что рано или поздно у нее спросят документы, и поэтому заранее запаслась поручителем. Мной!
Мы стояли между бараками. В проходе сохранилось еще немного затоптанной травы; на веревках сохло белье. Я увидел, что зрачки у нее остановились, глаза подернулись влагой. Я не думал, что она способна плакать, однако по ее щекам текли настоящие слезы.
Одновременно с этим кулаки ее сжались, лицо потемнело, и я решил, что сейчас она, несмотря на слезы, осыплет меня оскорблениями и упреками.
Я хотел взять ее за руку, но она не позволила.
— Прости, Анна.
Она покачала головой, и волосы упали ей на лицо.
— На самом деле я так не подумал. Это была просто смутная мысль, какие иногда приходят на ум.
— Знаю.
— Ты меня понимаешь?
Тыльной стороной руки она утерла слезы, без стеснения шмыгнула носом и объявила:
— Прошло.
— Я сделал тебе очень больно?
— Пройдет.
— Мне тоже больно. Глупость какая-то. Я сразу же понял, что это не так.
— Ты уверен?
— Да.
— Пошли.
Она увела меня на набережную, и мы стали смотреть на качающиеся на воде мачты и на две толстые, вроде крепостных, башни, стоявшие у выхода из порта.
— Анна!
Я позвал ее вполголоса, не поворачиваясь к ней, полуослепнув от солнца и красок.
— Что?
— Я тебя люблю.
— Молчи.
По горлу ее прошло легкое движение, словно она сглотнула слюну. Потом совсем естественным голосом она заговорила о другом:
— Ты не боишься, что у тебя стянут твои вещи? Я долго смеялся, потом обнял ее; чайки пролетали в двух метрах от наших голов.