– Не он. Вы. Вольф – это вы. И я нарочно поведал вашу историю от лица Феликса, чтобы вы, став этим Феликсом, вспомнили того, кем были раньше. Диссоциация личности – это когда у пациента внутри пребывает не одна, а две и даже больше личностей. Заболевание еще называют состоянием множественных личностей. Каждая личность имеет собственный психический центр, свои привычки, и если сказать, что каждая живет своей жизнью, не будет ложью. Раньше думали, такое состояние можно вызвать только гипнозом, но оказалось, некоторые люди наделены способностью расщеплять свою душу самостоятельно. Это своего рода страховка от сильных душевных травм, способ убежать от боли. Психика после стресса – англичане дали этот термин состоянию высокого перенапряжения – начинает раскачивать внутри картинки произошедшего или находит способ ухода от них. Расщепление души и есть, в вашем случае, тот самый уход от страшной действительности, что вы пережили. Это и хорошо, с одной стороны, что вы не погрязли в страдании, а придумали себе сказку про английского разведчика. Расщепление означает, что ваша психика начала перемалывать боль. Но вам нужно было помочь перейти из стадии переживания, в которой вы застряли одной ногой на десять лет, в стадию наблюдателя. Выслушав свою историю, вы пережили катарсис, стали наблюдателем, и ваши личности воссоединились.
– А Вольф? – в ужасе воззрился на него Белов.
– Вольф в вас жил отдельно, он забрал себе все прошлое, показывался редко, все чаще его замещал наделенный благородством помыслов, чувством справедливости агент «Интеллидженс Сервис» Феликс Белов. И, судя по всему, вы планировали полностью избавиться от Вольфа и остаться Феликсом. Верно?
Феликс перевел взгляд вниз. Что он такое говорит? Профессор не на его стороне! Хочет обмануть. Обманывает!
Но тут пришло нежданное спасение – перед внутренним взором предстала простая шахматная доска. Он тотчас взял себя в руки. Итак, белый слон опять атакует черного ферзя, нужно срочно уводить важную фигуру в безопасное место.
– Вольф… – позвал его Грених. Перед глазами мелькало черное и белое. – Вольф… Семен…
Нет, нет, он не поддастся. Он не Вольф, нет. Вольф – плохой человек, ужасный, бедный больной, жить ему осталось всего ничего, его расстреляют. А и верно, а и пусть. Он не жилец.
– Я собрал много бумаг, – обстоятельно начал Феликс, выпрямившись и тыча пальцем в воздух, – против диверсантки, против ее мужа, против Агранова, который только тем и занимался, что натравливал литераторов не только друг на друга, изображая теплые к ним чувства, но и на их близких, друзей. Лиля Брик – агент ОГПУ, у нее даже карточка есть с номером, она ездит в Ригу и Берлин, передавала тамошним агентам какие-то сведения. Я за ней в позапрошлом годе долго следил, даже делал фотокарточки… Вы меня не заставите молчать! Я все скажу! – засверкал глазами Белов. – А ведь… ведь Агранов неприкрыто заставил написать Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны»! Вы это знали? Он нарочно сделал так, чтобы Пильняк изобразил в повести Сталина, убивающего Фрунзе… Я был свидетелем того, как он его лихо подговаривал. Лично слышал! Борис Андреевич, подтвердите мои слова.
Феликс вскочил, но в глазах потемнело, и он сел обратно, забормотав сбивчиво:
– Я не смог ничего определенного найти против доктора Виноградова, хотя здесь… этот человек, который под него загримировался… он наговорил на него чудовищных непроверенных вещей. Я понял, вы это специально… дразнили меня. Чтобы вызвать к ним жалость! Но нет, никакой жалости, никогда. Все, что я слышал, я потом записывал… У меня есть тетради, много тетрадей! Они все со мной, в моем чемодане. Я знаю, это не доказательство. Но это правда! Я был свидетелем того, как доктор говорил с Лидой Месхишвили. Он учил ее, как правильно вводить пациентам зараженную тифом кровь… Хорошо, что он сознался, очень хорошо, а то бы меня так и считали сумасшедшим.
– Так, ну все, достаточно, – поднялся с галерки единственный не представленный пациенту пассажир. И Феликс, было рассыпавшийся на битый кирпич, расколовшийся, развалившийся, как соломенное чучело, моментально обрел себя, у него сверкнули глаза, как у человека, который собирался играть по-крупному. Он узнал его по голосу! Греблис – была фальшивая фамилия этого таинственного пассажира. На галерке прятался, наблюдая за всем этим фарсом, Ягода Генрих Григорьевич – фактический нынче начальник ОГПУ, заместитель тяжелобольного Менжинского.
Медленно, словно крадущийся в тростнике тигр, зампред прошелся по проходу, узловатыми пальцами цепляясь за спинки скамеек.
– Попрошу всех непричастных удалиться. Товарищ Мейерхольд, ваша труппа свободна.
Режиссер поднялся, глядя на Грениха и ожидая от него разрешения уйти.
– Погодите, товарищ Ягода, но мы еще не закончили… – отрезал профессор. – Вы рано себя обнаружили.
– Чего вы не закончили? – плюясь, бросил замначальника ОГПУ. Гладко выбритое лицо, полуприкрытое поднятым воротником шинели, и лысина выделялись в полутьме вагона неестественным светлым пятном, точно бельмо. – Все, что нужно, мы выяснили.
