Филипп спешил на свидание и очень настойчиво попросил своего нового друга ничего не предпринимать насчет Сутягина, на что Человек без лица благодушно заметил, что сейчас он завален работой, но, конечно, как только освободится, разберется с делами Фаэтона.
— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — заметил на это Филипп.
— А никто и не будет страдать, — прогнусавил Призрак, сплевывая сквозь зубы. — Почти. Что-что, а уж за это я могу поручиться.
— Зачем вам это надо? — спросил Филипп напрямик.
Человек без лица остановился и поглядел на него своими загадочными черными глазами без блеска.
— Ты неблагодарен, — изрек он. — Но у меня доброе сердце, и я тебя прощаю.
— Дело в том, — пояснил Филипп, — что я знаю этого человека. Я должен сам с ним поговорить.
Впрочем, у юноши не было никакой уверенности, что Сутягин захочет с ним говорить. По рассеянности он проглотил кайфорин вместо кошмарина и босиком отправился к себе в спальню. Это была уютная комната с закругленными углами, где не было ни одной прямой линии. Пол был в черно-белую овальную клетку, а калейдоскопический потолок состоял из 1999 фрагментов, образовывавших никогда не повторяющиеся картины. Филипп лег в кровать, пожелавшую ему сладких снов и справившуюся, не слишком ли жестка подушка, ровно ли уложена простыня и не тяжелое ли одеяло. Филипп ответил, что все в порядке, и стал смотреть в потолок, где очень медленно извивались языки огня. Глаза его сами собой закрылись, и он уснул.
Вечером он встал и, как всегда, выпустил Лаэрта. Вампир явно чувствовал себя неважно.
— Как вы, хозяин? — еле ворочая языком, спросил он.
— Отвратительно, — признался Филипп, — всю ночь снился один оголтелый секс. Наверное, я проглотил не ту таблетку, и мне достались мечты импотента.
— А мне снилось, что я вою на луну, — расстроился Лаэрт. — Наверное, это шуба виновата.
— А может, это и не шуба никакая.
— А что?
— Я вот подумал, — с расстановкой сказал Филипп, — может, это был оборотень?
Лаэрт завыл от отчаяния.
— Ничего страшного, — сказал Филипп. — Кстати, что у тебя с головой?
Лаэрт взялся двумя лапами за хвост, потом за ногу и, наконец, чертыхнувшись, ощупал голову. На ней местами пробивалась щетина. Лаэрт позеленел. Он подлетел к зеркалу: и точно, это была собачья шерсть. Тут с Лаэртом что-то произошло: он упал в обморок и очнулся только тогда, когда Филипп щедро побрызгал на него святой водой.
— Все в порядке, — прошептал обессилевший вампир, — мне только надо… надо немного передохнуть. О-о!
Филипп удалился в гостиную и стал названивать Гаргулье, чтобы спросить у него, что, собственно, делать в столь экстремальной ситуации.
Гаргулья велел ему ждать и стал искать Пробиркина. Пробиркин посоветовал новомодный экстракт стригущего лишая от волос, а от всего остального — минералку столетней выдержки. Филипп заказал на дом то и другое, после чего отправился утешать Лаэрта.
— Я больше никогда… — плакал тот.
— Ну, не стоит, — твердил Филипп, поглаживая его по плечу.
Видеофон прозвенел: «Вас вызывает Матильда Вуглускр». Филипп молча поглядел на Лаэрта, Лаэрт молча поглядел на Филиппа.
— Я в таком виде, — хрипло пролаял Лаэрт, как бы извиняясь.
— Матильда Вуглускр, — повторил назойливый голосок видеофона.
Филипп не двигался. На душе у него было тяжело, гадко, скверно.
— Никого нет, — сообщил видеофон и отключился.
— Я понял, — сказал Лаэрт. — Вы ее больше не любите. Это правда?
Вместо ответа Филипп надел куртку-хамелеон. Лаэрт тяжело вздохнул. Фаэтон отправился к двери, но на пороге замешкался и вернулся в гостиную. Зеркало было пусто и темно.
— Я больше не люблю Матильду, — сказа Филипп негромко. — Так говорит Лаэрт.
Зеркало вздохнуло.
— Почему? — печально спросило оно. — Ведь все было так хорошо.
— А будет еще лучше, — заверил Филипп. — Потому что я люблю Аду.
— А Матильда? Как же она?
— Мне все равно, — отрезал Филипп, — и потом, она достаточно богата, чтобы найти себе кого-нибудь другого.
Юноша хотел показать выдержку, но то, что он сказал, было слишком жестоко, и он сам понял это.
— Ты погибнешь, — глухо произнесло зеркало.
— Я взлечу, — возразил Филипп. — На крыльях судьбы.
— И упадешь. Тебе будет больно, Филипп.
— Я презираю тебя, — сказал юноша, уходя.
В лифте, инкрустированном розовым перламутром, Филипп поднимался на крышу. Мысль о Матильде не давала ему покоя, но он твердо решил отогнать ее от себя. Он встряхнул головой, отчего непокорные волосы упали на лоб, дерзко посмотрел на себя в зеркальную стену лифта и громко запел последний хит сезона, «Какофонический гипертонический марш». Уже на выходе он столкнулся с каким-то джентльменом смутно знакомого вида и не сразу признал в нем кота Амадея. На коте был черный фрак, накрахмаленная манишка, белые туфли и белые же перчатки.
— Добрый вечер, — сказал Амадей.
— Добрый, — согласился Филипп. — Что это вы тут делаете?
— Жду эту собаку, мою хозяйку, чтобы вывести ее погулять, — ответил кот, одергивая перчатки на лапах.
— Надо же! — удивился Филипп. — А я думал, что все как раз наоборот.
