Поезд пишет пароходу полностью

На пляже мама читала «Планету людей» Экзюпери, песок попал между страницами, с тех пор книгу было не закрыть — топорщилась веером. Как-то, пробираясь к воде между чужих подстилок, наступил на тлевший окурок — больно было, словно пчела ужалила, но я почему-то постеснялся рассказать об этом взрослым. Как-то, уходя с пляжа, потерял мокрые плавки; мы возвратились, нашли какую-то мокрую тряпку; оказалось — это они и есть, плавки, только их не узнать: рыжие, вывалялись в песке. Стоя по пояс в воде, заметил, что у самых ног клубится и распускается в воде старая газета. Протянул к ней руку, но не смог подцепить, и вдруг тугое и сильное хлестнуло по коленям. Это была гигантская камбала — уплыла на глубину. Иногда море было грязным: щепки, пластик, куски медуз… Почему-то противно не было, только вздрагивал, когда сзади, как что-то живое, касалась кожи подплывшая апельсиновая корка. А вот сидеть на остывшем песке брезговал. Ходил вдоль мусорной кромки: снова щепки, медузы и словно что-то человеческое, неприличное — коричневые водоросли, свалявшиеся в колтуны. Когда темнело, всех просили уйти с пляжа, и по берегу гулял пограничный прожектор.

Мои воспоминания, как тот прибрежный мусор — никчемный и легкий, равномерно раскиданный по кромке прибоя. Скажи мне тогда кто-нибудь, что придет день и они станут единственным моим богатством, я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Но самое гадкое из всего, что делает с тобой горе, — оно заставляет судорожно оглядываться и хвататься за поклажу. То и дело я начинаю, как тогда, на вокзале, пересчитывать места. Один, два, три…

Если бы не четкий почерк Даниэля, я, наверное, не осилила бы ни строчки. Запись, открытая наугад, давалась мне нелегко, чернила почти сливались с бумагой. Там были чужие поезда и пароходы, чужая жизнь — законная добыча призраков, не имеющих собственной судьбы.

…

Дежурный в отделении полиции был похож на тугой баклажан, только что снятый с грядки: лоснился таким же овощным матовым блеском.

— Чем могу помочь?

— Добрый вечер. Я из «Чемпиона».

— А, вы по поводу воровства?

— Позвольте, не было никакого воровства, вы о чем?

— У вас там задержали парня, который ошивался на территории и воровал. К нам еще раньше поступали жалобы от жильцов пансионата.

— Я собственноручно писала подобную жалобу, но, полагаю, произошла ошибка. Именно поэтому я и пришла. Я могла бы взглянуть на задержанного? Он здесь?

Полицейский поморщился.

— Он-то здесь, но скоро мы переправим его в центральное отделение. При нем нет документов, и он не отвечает на вопросы.

— Позвольте мне его увидеть.

Полицейский осторожно оглянулся и задумался, видимо боялся начальства. Я оперлась о его стол своей пестренькой лапкой: это должно было сработать, такие, как он, боятся заразиться старостью. Я не ошиблась в расчетах: дежурный встал.

— Хотите увидеть его? Хорошо, пойдемте.

Мы прошли несколько метров по коридору, и дежурный отпер одну из дверей.

— Ну конечно же, это он! (Я решила не всплескивать руками. Всегда боюсь увлечься жестами и забыть про палку.)

Вначале Даниэль уставился на меня с хмурым недоумением, но тут же узнал и усмехнулся.

— Так вы подтверждаете, что это он? — деловито спросил полицейский.

— Нет, конечно! Тот тип был совсем другим. А это Даниэль. Мы с ним работаем. Слыхали про проект «Доку»? Молодой человек помогает мне вспоминать. Я, знаете ли, не люблю видеокамеры. Мы делаем все по старинке: я диктую, он записывает.

Даниэль открыл рот. Потом закрыл.