Карлотта видимо интересовалась нашей беседой; бельгиец кусал губы, а румяный господин и море хмурились все более и более. Вдруг неожиданный поворот судна – и черный вал ударил в борт; пароход покачнулся; второй удар – и вода пробежала тысячью ручьев по палубе. Карлотта вскрикнула, а испанский гранд, забытый всеми, подъехал, сидя на скользком полу, к нашему обществу. Все расхохотались, подняли испанца и передали на руки прибежавшему капитану, который в свою очередь передал его двум слугам с приказом уложить его в койку. Потом капитан извинился перед нами в неловкости управлявшего рулем, который уже с распухшею щекою отослан был в люк.
– А вы испугались, сударыня, – проговорил, дрожа, бельгиец.
– Немного, признаюсь; мне вообразилось, что мы столкнулись с кем-нибудь. Ночь так темна, что это легко могло случиться, – отвечала Гризи, усаживаясь уже не на скамейку, а на самый пол; мы последовали ее примеру.
Румяный господин распространился о невозможности подобного столкновения, приводя, между прочим, тысячу примеров, опровергавших его же слова. От несчастных случаев, изложенных румяным господином, разговор постепенно перешел к другим предметам и, наконец, к страхам всякого рода.
– Испытали ли вы когда-нибудь это чувство? – спросила у меня Гризи.
– Много раз в моей жизни, – отвечал я.
– И вы помните эти случаи?
– Некоторые, да.
– А расскажете ли их нам?
– С удовольствием; но предупреждаю, что случаи эти не занимательны.
– Вы слишком скромны, – заметила Гризи.
– Нимало, – отвечал я, – и повторяю, что охотно сознаюсь в слабости, заставляющей краснеть наш пол.
– Позвольте, однако ж, предупредить вас, господа, – прибавила Гризи, – что я соглашаюсь выслушать первое сознание с условием, чтоб все мы поочередно сделали то же; согласны ли вы?
– С радостию, – отвечал, улыбаясь, полковник.
– Je mettrai ma mйmoire а la torture pour vous кtre agrйable, madame,[5] – пробормотал бельгиец.
– Choisissez plutot, ce que vous avez de plus piquant,[6] – отвечала иронически Гризи.
Положение мое становилось затруднительно. Изъявив однажды согласие рассказать что-нибудь, я отказаться не мог; а между тем, вопреки всей готовности выполнить обещанное, я чувствовал, что не в состоянии сказать двух слов, не только выдумать занимательное происшествие. Судьба, казалось, сжалилась надо мной, подослав капитана, за которого ухватился я обеими руками.
– Вы должны начать, – кричал я капитану, – вы хозяин, мы гости, и первый шаг во всем ваш.
– Но что такое? – спросил капитан.
Я объяснил ему, в чем дело; ко мне присоединились прочие, и сбитый с толку капитан, осажденный со всех сторон, сдался и стал плевать. Молчанье водворилось, а я внутренно отдохнул. Потом, не скрываю, мне очень любопытно было знать, что могло перепугать человека, подобного капитану.
– Ну что же, капитан? мы слушаем; только, пожалуйста, что-нибудь пострашнее; поверите ли, – прибавила Гризи, – я начинаю уже чувствовать какого-то рода холод.
– Тем хуже, сударыня, – отвечал капитан, – потому что случай, который я намерен рассказать, так глуп, что, право, совестно.
– Но ведь вы были испуганы?
– До смерти; сознаюсь, и вот почему совестно, право.
– Все равно; прошу, не мучьте нас, я не только прошу, но приказываю начать; итак…
– Нечего делать! – проговорил капитан и начал таким образом:
«Прежде всего я должен познакомить вас с тем обществом, в котором я родился.
