Вызвал меня к жизни новый камешек, пребольно угодивший мне в ухо, как знатный щелчок учителя зазевавшемуся ученику. В этот раз я как бы чутьем понял, куда смотреть — взглянул — и, воскресши, тотчас же обмер: по тропинке, которую я давно перестал видеть, но знаю на память, движется неопределенная тень; она то стелется по земле, вытягиваясь в полоску, то расплывается большим пятном, то сузившись, растет вверх, или же вдруг ни с того ни с сего исчезает вовсе. Если, зажмурив на секунду глаза, я надавлю их пальцами и смотрю опять, ночь становится не такою черною, и впереди неведомое снова колеблется в таинственных упражнениях. Я изнемогаю от сердцебиения и сердцезамирания, — сердце душит меня. Ружье давно сдвинулось; сам я уже не лежу, а стою на коленях, согнутый в три погибели. И вот внезапно тень утратила свою неопределенность и загадочность, уж я не могу упустить ее из виду; для меня она точно воплотилась, стала живым существом, и существо это увеличивается с каждым мгновением, идя прямо на меня; очертания его конечно неясны, я не знаю что оно такое, но вещее сердце угадывает, что то не человек, что то дичь. Не обманет охотника инстинкт, и когда он, подобно великому художнику, чувствует священный трепет, когда мурашки расползаются по коже и волосы шевелятся на голове, когда в груди его рай и ад, жизнь и смерть, пусть он стряхнет с себя страстную оторопь, пускай, не задумываясь, убивает, чтобы самому не умереть от избытка нахлынувших ощущений…
Я приложился навскид и нажал спуск; выстрел огненным жалом пронзил ночь; что-то забилось, кувыркаясь и скребя лапами по каменистой почве, и сиплый вой вперемежку с визгом и лаем разбудил ущелье. При этих знакомых, надрывающих душу звуках, вдохновение мое погасло, точно ушат холодной воды вылили мне на голову. Охотничий пыл сменили жалость, стыд и злость: инстинкт обманул меня — я подстрелил собаку…
— It is a dog, [83] воскликнул я в бешенстве, накидываясь на Араба.
— Wolf, wolf, el-havagia, [84] орал он, увлекая меня к несчастному животному.
— Но волки не визжат…
— Визжат, эльхавагия, визжат, если в них попадешь!
Не пустить ли второй заряд в спину этому мошеннику, который в неистовой пляске скачет вокруг бедного пса и с криками «hip, hip, hurrah» побивает его каменьями. Не будучи долее в силах выносить подобное зрелище и желая из сострадания пристрелить жертву моего увлечения, я оттащи я Хаиреддина за шиворот… Вдруг стоны превратились, животное справилось, вскочило на ноги и неожиданно исчез то в темноте. Араб бросился было за ним, но вскоре вернулся запыхавшийся и ни с чем.
— Me find him! говорил он, отдуваясь — if he no sleep} to day, he sleepy tomorrow. Он хотел сказать, что «волк» если не сегодня, так завтра издохнет.
— Абдуррахман, Абдуррахман! загалдел Араб, едва окончив свои обращения ко мне.
Ответа не последовало.
— Абдуррахма-а-а-ан! завопил он еще громче, чуть не лопаясь от натуги.
Секунд чрез десять со стороны Рамезеума из-за гряды песчаных холмов донесся слабый звук человеческого голоса. То отозвался Абдуррахман, — после чего Хаиреддин, хрипя и задыхаясь, стал выкрикивать ему за версту всю повесть моей удачи. Для большей ясности он сопровождал орание пояснительными жестами, которыми, разумеется, никто, кроме меня, не мог любоваться, — крался по тропинке, то подымаясь во весь рост, то приникая к земле, потом, хлопнув в ладоши для изображения ружейного выстрела, бросился на пол, завыл и задрыгал ногами, наконец повторил фантастический танец вокруг того места, где билась раненая собака.
— Абдуррахма-а-ан, перебивал он самого себя на полуслове, надсаживаясь из последних сил — Абдуррахман, слышишь ли ты?
Утвердительные ответы раздавались все ближе и ближе. Охотники шли к нам.
