Там, впереди, снова жизнь, снова беспокойства, снова суета и томление духа…
После четырехдневной хандры и сожалений я в отрадой вспомнил, что до окончательная возвращения с гулянок в вечную школу жизни мне предстоит еще посетить Суэцкий канал, и сегодня утром, исполненный свежих сил, увлекаемый новым наплывом беспечности, я летел по железной дороге в Измаилию, нащупывая в кармане рекомендательное письмо к г. Лессепсу — письмо, имевшее конечно совсем иное значение, чем обыкновенные рекомендательные письма. Услаждали меня свет и зелень, тешили бестолковые звонки на станциях, смешил кондуктор, следивший в залах за пассажирами, как наседка за цыплятами… Даже голодный завтрак на полдороге, в Загазиге, и брань ресторатора, которому путешественники отказались уплатить сполна требуемые деньги, не омрачили во мне ясного настроения духа.
Завтрак прошел довольно забавно. Путешественники сами накрыли стол, достали тарелок, вилок, ножей и пр. Единственный слуга, в хламиде и босоногий, был занят кормлением приехавших со встречным поездом из Измаилии и Суэза. Кушанья доставлялись нам уже с их стола и сведенные к алгебраическому нулю. Так предстали по очереди: маленькая котлетка, плававшая в огневом море ост-индского соуса (curry), утиная лапка на опустошенном в конец блюде и три судка, в коих недавно еще был салат, а теперь оставался грязноватый уксус с маслеными глазками. Мы хором требовали содержателя буфета; иные вызывали его, как вызывают актеров в театре. Напоследок он явился в сопровождены того же слуги с ПОДНОСОМ.
— С вас 5 франков, и с вас 5 франков, и с вас 5 франков! говорил он громко, отчетисто, голосом, не допускавшим возражений, точно командовал на военном судне.
— Позвольте, нам еще ничего не дали, прекословили за обнесенным столом;—мы, пожалуй, и по 10 франков заплатим, только сперва накормите нас.
— Это пустая отговорка, недостойная джентльменов! Вы должны были есть в свое время, а не ждать, пока другие все съедят. С вас 5 франков, и с вас 5 франков…
Однако мы положили на поднос всего по 2½ франка каждый, чем привели буфетчика в ярость. До тех пор он изъяснялся по-английски, но тут сразу перешел на родной итальянский язык и забросал нас, как пушечною картечью, самыми крупными неаполитанскими ругательствами.
— Corrrpo di Вассо, corrrpo di casserola! рычал он в промежутках, чтобы перевести дух. — Мы воображаем, Sacramento, что мы порядочные люди?! Как бы не так! Он один, черт побери, в двенадцать раз более джентльмен, чем все мы двенадцать вместе, cane della Madonna!!..
Соплеменнику Петрарки и Данте безнаказанно сошли его дерзости, никто из нас как следует не обиделся, быть может потому, что оскорбление равномерно распределилось между нами двенадцатью, и на долю каждого пришлось от Еего весьма немногое. Да и вообще в путешествии обижаешься мало. Турист как бы соблюдаешь известное incognito, при котором вопросы личной чести почти утрачивают смысл, и подобно тому, как для малолетних существуешь спящая давность, так для взрослых на время странствования возникаешь honor dormiens. Мистеру Джонсону в Филах мы пожали при расставании руку, а Мехмед и Анджело получили от нас аттестаты и награды…
До Загазига поезд шел цветущею страной; после Загазига началась пустыня. Из вагона виден только желто-серый песок с редкими пучками травы, торопливо кланяющейся под ветром, да желто-серый песочный туман, и сквозь него неопределенным пятном желтеет солнце.
Но в окно зевать некогда: я потерял билет! Над душой стоит кондуктор и с убийственным хладнокровием смотрит, как я в десятый раз и уже безо всякой надежды заглядываю в портмоне, в сумку, в шляпу, под сиденье… По приезде в Измаилию он ведет меня, как преступника, к начальнику станции с серебряными локомотивчиками, нашитыми на воротнике сюртука.
Я предлагаю заплатить.
— У нас этого не водится, любезно говорить начальство;—не откажите лишь снять ответственность с кондуктора, то-есть засвидетельствуйте на бумаге, что билет вами действительно потерян.
Описательная география моей фантазии в числе других представлений заключала и картину городов Суэцкого канала. Измаилию я почему-то воображал себе чадным городом с многоэтажными зданиями, черными трубами фабрик, запахом каменного угля, громом карет и криком уличных продавцов. Но, когда с платформы, выходящей в степь, я прошел на крыльцо, обращенное к обширной песчаной площади с игрушечными дачками по краям, и вместо фиктивного города увидал подлинник, меня охватило чувство деревни, испытываемое при переезде из пыльной столицы на летние вакации, — какое-то предвкушение душевного отдыха, длинных бесцельных прогулок и долгого бесцельного лежания на спине под открытым небом…
