Курс наш теперь лежал почти прямо на юг. Иногда мы проезжали такие места, где ветер, обдувая сугробы, придавал им самые причудливые формы и очертания. Временами в туманной полумгле зарождающегося дня мне казалось, будто мы едем по бесконечному кладбищу, так как снежные наносы походили на могильные плиты или мраморные надгробия, и весь этот необозримый погост простирался до самого горизонта.
Однажды моя лошадь слегка споткнулась на ровном месте, и проводник тут же заметил:
– Совсем слабый конь. Видели бы вы лошадей моего шурина!
– Что ж, – ответствовал я, – Календерхана, конечно, нам не по пути, однако, чтобы тебя порадовать, я бы согласился поехать туда вместо Петро-Александровска.
– А что комендант скажет? – нахмурился проводник. – Он за такое выпороть может.
– Ну, это уже твое дело, не мое, – пожал я плечами. – А лошади, впрочем, и в Петро-Александровске хороши. Едем туда.
– Нет, – возразил проводник. – Мы поедем в Календерхану, а из аула – уже в русский форт. Крюк сделаем, конечно, но это ничего. Комендант не узнает, а вы себе купите лучшую в мире лошадь! На всех других смотреть будете насмехаясь, а люди скажут: «Вах, вах! Как же ему повезло!»
К этому времени мы опережали караван хивинца уже как минимум на двенадцать часов. Меня это устраивало, иначе внезапная перемена моего маршрута могла его удивить. Мы проехали урочище Уч-Уткул, отмеченное на карте Уайлда значительно позади нас, и вскоре потянулись барханы; по левую от меня руку ландшафт был, пожалуй, даже более холмистым, чем в направлении заката.
Мы приближались к поселению, известному у киргизов как Тан-Сулу, и путь наш лежал на юго-запад. До следующей остановки, запланированной в ауле Туз, оставалось сорок пять верст. Нас окружали бесчисленные овраги, а саксаула и другого кустарника становилось все меньше. Вся эта местность некогда лежала на дне древнего моря. По дороге часто попадались различные раковины и прочие останки морских ракообразных, а неподалеку от Туза мы проехали небольшое соленое озеро, лежавшее примерно в сотне ярдов к востоку от нашего пути и покрытое крепким льдом.
На здешнем языке Туз означает «соль» – песок вокруг озера действительно соленый. Чтобы удостовериться в этом, путешественнику достаточно сделать глоток местного чая, ибо даже аккуратно собранный снег содержит песок, и чем больше вы пьете – тем сильнее вас мучает жажда. По словам проводника, к западу лежали еще два гораздо более крупных соленых водоема, отделявшие нас от Аральского моря.
Меня весьма забавляло наблюдать за тем, как мой маленький караван трогается со своих стоянок. Первым выезжал проводник, облаченный в длинный темно-красный халат, сменивший домашнюю одежду, в которой он отправился в дорогу. Этот халат, подбитый овчиной, был туго подпоясан широким голубым кушаком; высокая черная шапка с острым верхом венчала лицо цвета бронзы. На боку у проводника болтался клинок в ножнах, используемый вместо плети, чтобы подгонять жеребца, уставшего к этому времени от бесконечного преодоления снежных завалов.
Затем следовала еще более забавная фигура – туркменский погонщик верблюдов. Он ехал на ослике, купленном перед самым отъездом из Казалинска; длинные ноги наездника почти касались земли, а сам он был закутан в драный халат, больше похожий на кусок старого турецкого ковра. Голову украшала белая овчинная шапка в форме ведра. Обувался он в огромные сапоги, предварительно обмотав ноги толстыми портянками. На руку себе он накручивал конец длинной веревки, за которую вел гигантского верблюда, шагавшего следом за осликом.
На спине верблюда, раскинув руки и ноги, возлежал мой татарский слуга, засыпавший, как правило, едва мы пускались в дорогу. Чтобы не свалиться, он привязывал себя к мешку с зерном. Два других верблюда замыкали караван, и вся эта кавалькада отбрасывала причудливые тени на сияющий снежный покров, который преломлял и делал в тысячу раз диковинней вид моей странной команды.
